Бастарды и мандеи
Корневой гипертекст телеграм-канала «Рой Непроханов»
Предисловие, или по следам старых заметок в Телеграме
В последнее время я часто вспоминал про опубликованные в прошлые тауриды заметки о сатириках Арканове и Горине и о роли последнего в судьбе поэта Шпаликова, – как будто что-то упустил тогда и не досказал.
В комментариях точно подметили, что почётные заседатели оккультно-цирковой ложи «Белый попугай» были не единственными медиками, избравшими для себя стезю злободневного юмора и развлечения трудовых масс: сооснователь и первый ведущий КВН Альберт Аксельрод и многократный чемпион КВН Юлий Гусман – яркие тому примеры. Подобная «спайка» врачей и циркачей показалась мне ещё более любопытной, когда я заметил, что в тауриды 1974 года оборвалась жизнь не только Шпаликова, но и Вольфа Мессинга, бессменного вождя советского эстрадно-циркового дипстейта (с 1939 года!); – смерть его наступила спустя два дня после успешной операции на ногах: по неизвестной причине у него одновременно отказали почки и отекли лёгкие.
И тут память вернула меня в мой телеграм-канал – к отрывку из фильма «Всевидящее око» (2022), в котором молодой Эдгар Аллан По узнаёт, что «сердце повешенного мужа» необходимо для шабашного обряда. Не буду вдаваться в подробности, а только отмечу основные вехи сюжета: сначала избирают жертву (опять вспоминается Шпаликов!); потом её вешают (а Переделкино ведь «намоленное» место…); затем вырезают сердце (вскрытие в морге – обычная процедура, не придерёшься); сердце используют в обряде, призванном поддержать жизнь в медиуме, что вступает в сношение с дьяволом и общается с мёртвыми (здесь игра ассоциаций ставит на место медиума гипнотизёра и иллюзиониста Мессинга, и я уже не могу не сослаться на свои ещё более давние заметки о жреце смерти Джокере, о его связи с Фаготом из творчества врача-писателя Булгакова и об Арлекине из песни одной известной заклинательницы…); и да, обряд приносит временный успех, но медиум всё равно умирает.
«Всевидящее око» – инсайдерский фильм. Правила данного жанра просты: производя массовый продукт, не забывай за увлекательным сюжетом, то есть за первым планом для профанов, прятать второй план – для своих. Открывать этот второй план должен своеобразный ключ-пароль, знак, который легко пропустит мимо глаз зритель рядовой, но который сразу заметит знаток. И если в советских масонских комедиях пароли бесстыдно вываливали кучей, то в западных кинолентах подобным занимаются с аптекарской аккуратностью (даже плуты Андерсоны!).
Итак, что за ключ во «Всевидящем оке»? Это мальтийский крест на плаще мифического о. Анри Леклерка из XVII века, борца с ведьмами и колдунами, предавшегося, в конце концов, в руки зла (в исторической реальности было два Анри Леклерка – священник и врач, – но оба жили в XX веке, и это уже третий план).
Портрет Анри Леклерка также обнаруживается в кабинете врача военной академии Вест-Пойнт, который, в свою очередь, имеет непосредственное отношение к происходящим там бесчинствам.
* * *
К слову, мальтийский крест так же появляется в фильме «Ампир V» (2023) – в сцене инициации юных вампиров.
Фильм Виктора Гинзбурга продолжает советские кинотрадиции: сакральную символику тычут зрителю прямо в лицо. Стоит отметить, что Виктор Пелевин в «Empire V» обозначает конфессиональную принадлежность Рамы и его собратьев ювелирно: он на секунду вводит в повествование часовой бренд – Vacherone Constantine. Посмотрите на циферблат этих часов, точнее, на фирменный знак.
Продакт-плейсмент или просто – дань реализму. Без изображения, одними словами, которые суть пустой звук для 95% ЦА. Гинзбург же рисует огромный крест на мраморном полу. Примитив!
И там, где у Пелевина – хеллуинская сатира, у Гинзбурга – кислый луфтонский мрачняк, заканчивающийся «ядегкой по Москве!», хотя этого и близко нет в первоисточнике. Но спишем всё это на закоренелые комплексы режиссёра и его заказчиков, – пусть с ними разбираются их психоаналитики.
И конечно, мальтийский крест и без кино знаком дорогим россиянам благодаря нашим политикам. Например, Борис Ельцин получил что-то наподобие знака командора Мальтийского ордена с подобающим этому рыцарским плащом с крестом от целительницы Джуны, бывшей массажистки членов Политбюро – –
И тут мы возвращаемся к началу предисловия, к середине 1970-х годов, когда власть в СССР перешла в руки нескольких врачей и пары медсестёр. Сейчас объясню! Брежнев, Косыгин, Суслов, Андропов, Черненко, Громыко и другие члены Политбюро производят на нас впечатление глубоких стариков, больных развалин; но даже по меркам той эпохи 65-75 лет для элитария, имеющего высокий уровень потребления и доступ к качественной медицине, – это более чем функциональный возраст. Так может дело как раз в качественной медицине?
Эксклюзивная ЦКБ в условиях монополии и дефицита – это институт высшей власти; при этом власть специалиста тем выше, чем сложнее проблема; сложность же проблемы в данных условиях регулируется самим специалистом – типа, нужно аккуратно и мягко разрушить организм, чтобы потом сверхэффективно поддерживать в нём жизнь. Ведь жизнь и смерть – самые надёжные ниточки для теневых кукловодов. Правда, в такой игре важно соблюдать баланс – поэтому страх (врачи) уравновешивается смехом (циркачи); а строятся эти оккультно-эзотерические весы на крепкой хозяйственной основе (каменщики – в прямом смысле этого слова). Строители – железобетонный остов номенклатуры, понимаешь…
Так что же это за крест? И причём тут бастарды и мандеи?
И во имя чего проговариваются американские режиссёры и русские писатели?
Чтобы разобраться, нужно отправиться в прошлое! Нет, не во времена сталинских процессов над «врачами-убийцами», а гораздо дальше – в либеральные сороковые годы XIX века.
Метаметафорическое отступление
«Всему своё время и место», «всё имеет начало и конец» – и вот врождённые формы чувственности и рассудка уже обрекают человека на понятие о гармонии и её целесообразности. Повседневная действительность стремительно оборачивается вечной реальностью и – тут же прячется под покров метафоры: корни разума вдаются в ферментированную глубь истории, изменчивую среду пронзает ствол воли, ветви чувств растягиваются в такт свету логики, листочки шелестят, цветочки пахнут… Красота! А ведь поиск её – суть искусства.
Нашёл и постигнул – считай, сохранился sub specie ludi.
Скульптура, картина, песня – совершенные жанры, но вершиной художественного искусства, сочетающей в себе практически все потенции творца, является РОМАН, волшебное животное из тридевятого царства, которое просто играет в свою игру. Писатели и читатели следуют друг за другом по, казалось бы, проторенной дорожке повествования, где слово сопрягается со значением, где есть порядок вещей, – но на то оно и тридевятое царство: здесь каждое прочтение уникально, потому что слова и значения включаются в игру со смыслом. Жанр романа находится в вечном становлении (книга, театр, кино, кибер – его развитие). Это своеобразное Дао, где важен не пункт назначения, а сам путь к нему – тот самый универсальный принцип, из сердцевины которого разворачиваются все человеческие истории и мир.
Поэтому лучшие из людей заняты чтением/писанием романов: каждый пытается поймать удачу за хвост, бесконечно находясь при этом около ноля, около мнимой пустоты, из которой начинаются начала (те самые врождённые формы чувственности и рассудка, то есть тлен). Читатели/писатели дерзают сохраниться в игре (спастись, если угодно). И вот уже функция стремится к тому нулю, не достигая его, и анализ раз за разом упирается в бесконечный тупик одиночества, то есть в парадокс (единицу можно делить на бесконечное количество частей, но её сумма от этого не перестанет быть конечной…) – и в этом месте, возникает парадоксов друг: гений! Не читатель, не писатель, а гений жанра – тот самый принцип, который, как говорится, делает всё по КРАСОТЕ (NB! у красоты сверхчувственная природа, она не тождественна приятному). И уже с красотой, с гармонией, к читателю/писателю приходит понимание, что он не одинок, что жить не скучно и помирать не страшно: ведь есть смысл. Что наша жизнь? Уроборос!
В этой – гениальной – ясности творцов, в произведениях их мятежного духа, в мире вымысла и лжи всегда проступает правда Творца. Она обнаруживается в красоте.
И тут ассоциации влекут из моей памяти последнюю строфу из стихотворения метареалиста Юрия Арабова – «Биография»:
«Ведь правду, как сифилис, не передашь другому,
не наградишь свободой, как в детстве дают конфету.
И всё, что было на этой дороге,
ты бы отдал за неявный кусочек света...»
О, одни эти строчки перевешивают все сценарии, написанные им для Сокурова, Серебренникова и Прошкина. Кусочек света, небольшой просвет, с которого начинается грандиозное Просвещение, – это самомыслящая монада, что, по Лейбницу, «не имеет окон», но неотрывно связана со всем в мире, некий мета-код – – Я понимаю, что вспомнить Арабова в этот миг меня заставил принцип, – значит, истина где-то рядом. А моё кредо: «Рой там, где правда!» Кто такие московские метареалисты и концептуалисты? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно вспомнить, что всё начинается с времени и места. Данное художественное движение получило своё оформление 8 июня 1983 года в Центральном доме работников искусств – когда филолог Михаил Эпштейн зачитал там свои «Тезисы о метареализме и концептуализме». Что ж, время – интересное: самый разгар «андроповщины» (так называют подготовительные мероприятия ЦК-КГБ, предшествовавшие мистериальному номеру «Низ-зя!» Славы Полунина). Место же – знаковое: ЦДРИ был единственным творческим домом Москвы, что не прекращал свою РАБОТУ даже в дни ВОВ; просто это бывший «Немецкий клуб» (ещё одно «намоленное» место, где был дан, например, старт карьере Константина Станиславского…). Сам кружок метареалистов/концептуалистов начал формироваться чуть раньше. В воспоминаниях Арабова есть интересный момент: как-то после смерти Брежнева он и Эпштейн посетили организованный Дмитрием Приговым и Львом Рубинштейном поэтический клуб на улице Герцена, расположившийся в каминном зале двухэтажного особняка, в котором потом снималась телепередача «Что? Где? Когда?»; после экзальтированного выступления концептуального дуэта Арабов вопросительно посмотрел на Эпштейна, а тот лишь ответил: мол, 16-я полоса Литературной газеты, клуб «12 стульев». В этой лаконичной фразе дана исчерпывающая характеристика предприятия: Эпштейн указал на Офштейна и Штейнбока (Горина и Арканова), дело-де ставят врачи/циркачи. И у Арабова, как во «Взгляде» Ивана Жданова,
«…пчела внутри себя перелетела
через цветок, и, падая в себя,
вдруг хрустнул камень под ногой…».
Stein переводится с немецкого как 'камень', 'порода'. Но не буду пока забегать вперёд, отмечу лишь, что Арабов увидел «поляну» и стал писать сценарии для кинохитов. Горел хоть и не так ярко, как Шпаликов, но дольше.
Метареалисты/концептуалисты же стали ФЕНОМЕНОМ. О, как я часто встречал в среде интеллектуальной русской публики возбуждённые восклицания: мол, что Пригов с Рубинштейном, что Кедров с Эпштейном, суть «буффонада», а пристальное внимание к ней со стороны американских и европейских исследователей – это профанация гуманитарного знания; а когда в одном разговоре я заметил, что травля Галковского после его некролога Пригову является поворотным моментом в истории современной русской литературы, а следовательно, и политики (страна-то литературоцентричная), мне ответили лишь ироническими усмешками; и даже то, что именно жёсткий «положняк» (по ложам) Арканова предопределил позицию большинства «цирковых» по Крыму, включая лабораторных девиантов и первертов вроде Галкина и Зеленского, до сих пор ставится под сомнение многими уважаемыми людьми… Нет, дело было серьёзным: пока методологическое движение через ОДИ изготовляло из комсомольцев и спортсменов нуворишей под кураторством строителей, их духовные братья из самого средоточия советской культуры генерировали мета-коды (Кедров называет их метаметафорами, а Эпштейн – метаболами) – неделимые образы, структуры подлинной реальности, на которых одновременно строятся прямое и переносное значения, – то есть базовые элементы матрицы – –
На этом я закончу метаметафорическое отступление, ибо всему свой черёд. Итак, время – либеральные сороковые XIX века, место – московский «Немецкий клуб».
Продолжение следует...