Огненные воды Эридана

Роман-фельетон Роя Непроханова.

Часть первая. ЧЕРЕП И ГОСТИ

Глава I

Торговец книгами Роман Тимурович Манда́рин решил квартирный вопрос, как ему казалось, очень удачно. И правда, квартира в клубном доме «Победа» сочетает в себе почти все преимущества загородного дома и городского жилища: с одной стороны, просторная жилплощадь с нетривиальной планировкой, отменной звукоизоляцией и выходом через террасу в закрытый общий сад; с другой – выгодное расположение в самом центре города, исключающее утомительное стояние в пробке на въезде-выезде. Это был тот редкий случай, когда реклама попала в цель. Теперь Роман Тимурович тратил на дорогу до нужных мест не больше пятнадцати минут. И каких минут! Проезжая на своём «паркетнике» пару-тройку благоустроенных кварталов исторической застройки, он периодически ловил себя на мысли: «Вот и у нас похорошело!»

«У нас» – это город Мстиславль, областной центр на Верхней Волге и одна из жемчужин Золотого кольца. Город, право, славный! Неглубокая здешняя провинциальность отразилась на общей мягкости нравов, а высокий человеческий потенциал средней полосы – в богатстве культурной жизни. Десять вузов, семь (!) театров, пять музеев, три литературных журнала и великое множество объединений, – не поэтому ли в полумиллионном Мстиславле в зиму продавалось книг столько же, сколько в Новосибирске и Екатеринбурге, вместе взятых, за год? Кто знает.

Конечно, Мандарин! Его книжные магазины благополучно пережили пандемию, а договоры с крупными издательствами и госучреждениями стали ещё выгоднее и прочней. Управление бизнесом невероятно упростилось благодаря новым технологиям, и его офис в центральном магазине всё больше походил на деловую гостиную. Внимание Романа Тимуровича начинала занимать общественная деятельность, – и, да будет ясно, пост руководителя в союзе предпринимателей города не воспринимался им как очевидная синекура: на этом поприще он собирался приносить реальную пользу, реальное благо.

Между тем начало лета радовало светом и теплом – разбуженные надежды звали жить и ждать. Да, Мандарин знал, что всё ещё впереди: в свои пятьдесят он почувствовал второе дыхание. Он нашёл в жизни новый вкус – вкус расцвета. Хорошая физическая форма, собственное доходное дело, любимая семья и милый дом – –

* * *

Лестница, соединяющая подземную парковку и вестибюль «Победы», была стилизованна под эскалатор в метро. «Как мило…» – в очередной раз подумал Мандарин. Из-за стойки его приветствовал консьерж в белом френче:

– Добрый день, Роман Тимурыч! Вам пришло письмо. Посыльный строго наказал передать письмо лично в руки. Письмо из зоны военных действий…

Консьерж, деликатный полукретин, протягивая конверт, важно округлил глаза и поджал губы. Мандарин кивнул ему, взял письмо и направился к себе.

Дома никого не было. Пройдя сразу в кабинет, Роман Тимурович сбросил бумаги на стол и, увидев любимую кружку, поспешил с ней на кухню. Пока шумела кофемашина, он медленно соображал: «письмо оттуда… может благодарность… типа я по линии союза в сборе благотворительном участвовал… всё для фронта, всё для победы… и больно нужно оно мне… может оно кому и важно… благодарность на стенку…» Размышление прервал сигнал о готовности кофе.

Уже в кабинете Мандарин посмотрел на конверт. Сквозь пар из кружки он увидел адресанта: ЧВК "Оркестр", позывной «Череп». У Романа Тимуровича появилось дурное предчувствие: никаких дел с ЧВК у него быть не могло. Да и слово «череп» весьма насторожило – пахнуло чем-то из прошлой жизни. Он раскрыл конверт и достал из него сложенный вчетверо лист А4. Расправив его, Роман Тимурович оторопел: это была черно-белая распечатка скриншота его странички из соцсети, точнее, фотографии со стены, на которой благообразный раб Божий Роман стоит на фоне церкви, поздравляя всех с Пасхой. Внизу распечатки красным маркером было выведено: «Мастер Смерти! Как это понимать?!» Мандарин всё понял в момент: из прошлого не просто пахнуло, из прошлого разило большой бедой. Пить кофе расхотелось.

Глава II

Прошло уж восемь лет с тех пор, как маленький Рома Мандарин прочитал «Семнадцать мгновений весны», – но навеянная книгой детская мечта не угасла; напротив, она, поддержанная юношеским максимализмом, окрепла и стала целью: первокурсник филологического факультета провинциального университета Мандарин решительно хотел стать советским разведчиком. Да, он не смог поступить в столичный лингвистический вуз (из-за чёртовой квоты для союзных республик); да, он был признан негодным для прохождения воинской службы по состоянию здоровья (из-за участкового психиатра из детской поликлиники); да, его родословной нельзя было похвастаться (враждебные элементы среди предков); – но! – ведь это всё как раз и могло лечь в основание легенды – мол, какой из этого обиженного жизнью простака шпион, просто смешно!

Вместе с тем Роман боялся сделать первый шаг. Из разговора с бывалым человеком он узнал, что «рыцари плаща и кинжала» не приветствуют инициативу; что они сами неустанно ведут учёт и контроль; что они со всей страны отбирают лучшие кадры, чтобы обучить их в секретной разведшколе, запрятанной в лесу; что из этой разведшколы уезжают сразу в Лондон и Нью-Йорк.

Этот разговор состоялся в электричке «Москва – Мстиславль», в вагоне, пропахшем копчёной колбасой и спиртным, – да, довольные мстиславцы закупились тогда на все отпускные. Роман, набравший в «Доме книге» словарей и брошюр на английском языке, был прижат огромными сумками к запотевшему окну; там же сидел и он – бывалый. И с чего началась та беседа, и чем закончилась, и кто это вообще был, – какое это имело значение… Роман с этого дня ждал контакта с КГБ.

* * *

В преддверии нового 1991 года Мандарину было нечего делать: первая сессия закрыта автоматом, защита реферата по физкультуре перенесена на лето, общественная нагрузка сведена на нет вследствие самороспуска комсомола. Беззаботный студент начал встречаться с однокурсницей Лидой, дочерью председателя колхоза: о, они полюбили друг друга с первого взгляда. Непосредственная и живая девушка, с добрыми глазами и мягкой улыбкой, не просто проявила интерес к застенчивому Роману – она пробила старый школьный кокон, прежде защищавший его от оскорблений и плевков одноклассников и брезгливых взглядов одноклассниц – –

В один морозный вечер Роман пригласил Лиду в кино, точнее, в видеосалон. Показывали новый фильм с Шварцнеггером. Гнусавый голос переводчика звучал параллельно с голосами актёров, студент-отличник успевал подмечать несоответствия и ошибки (ведь он только что проштудировал словарь идиом!) – и, конечно, делился этим с Лидой. Каждый раз Лида от восхищения открывала рот, каждый раз Роман криво ухмылялся и жмурил правый глаз. Крупная крестьянка и хилый интеллигент – они являли собой классовый консенсус на излёте развито́го социализма.

Сеанс закончился, все шумно запахнули свои пуховики и дублёнки и потянулись к выходу. К Роману с Лидой неожиданно притёрся сосед в необычном (кофейного с молоком цвета) пальто и заговорил без обиняков:

– Сидел рядом с вами и слышал все ваши поправки. Признаться честно, впечатлён! Сами бы уже могли переводить.

Роман переглянулся с Лидой и, найдя в её взгляде ещё больше восхищения, сказал как можно более непринуждённо:

– Я пока только учусь…

– Вы с филфака?

Пара ответила вместе – кивком.

– Моя фамилия Павлов, – продолжил человек в пальто. – Пётр Павлов, прошлогодний выпуск исторического факультета.

– Роман Мандарин, ударение на второе -а-, первый курс, – представился Роман.

– Лида, там же, – представилась Лида.

– Будем знакомы! – Павлов посмотрел на блестящие часы и, с изменившимся лицом, добавил: – Роман, если хотите попробовать себя в переводе текстов – а за это хорошо платят, – то звоните, договоримся о встрече. – С этими словами Павлов передал Роману визитку, затем учтиво поклонился Лиде и молча ушёл.

Мандарин впервые в жизни видел визитку. На белой глянцевой карточке золотыми рельефными буквами сверкало:

издательский кооператив «КРИПТА»

Пётр Петрович Павлов

директор

адрес: г. Мстиславль, ул. Кавалерийская 33

телефон: 5-76-66

– Какой солидный молодой человек, – прошептала Лида.

– Да уж…

* * *

Лида уехала на январские домой. Романа вновь одолела скука. Все его родные были очень занятыми и сосредоточенными людьми, их редкий отдых заключался в чтении книг – в ещё одном занятии, требующем внимания и тишины. И Роман тоже читал, но в эти каникулы чтение ему никак не давалась: мешала мысль об издательском кооперативе, о предложении Павлова. Не повредит ли это учёбе, и, главное, не подпортит ли это его досье в КГБ? В том, что на него заведено досье в конторе, он был уверен: его не могли не учесть, так как он учит языки и интересуется шифрами; его не могли не проконтролировать, так как в нём самой природой была заложена великая сила (он чувствовал это).

«Вот и первая партия, – размышлял Роман. – И оттого, как я сыграю, будет зависеть моя дальнейшая судьба… Я позвоню, я встречусь. Пока что передо мной стоит одна задача – побольше узнать и поменьше сделать… Ставка больше, чем жизнь!»

* * *

Павлов назначил на девятое января. По адресу из визитки располагался двухэтажный дореволюционный особняк. Мандарин нажал на звонок, ему открыл сам директор, одетый всё в то же кофейно-молочное пальто.

– Отопления нет, но в кабинете есть обогреватель. – Павлов повёл Романа через разломанные стены и перегородки. Заметив замешательство гостя, хозяин пояснил: – Производятся реставрационные работы. Дом князя Горбатова после революции был превращён в коммуналки. Недавно жильцов переселили в отдельные квартиры в новом микрорайоне, а дом чуть не снесли, но… волевым решением большого человека его отдали нам.

Павлов открыл дверь в кабинет, и перед Мандариным предстала совершенно другая картина – светлое и чистое помещение, заполненное антикварной мебелью.

– А здесь уже всё готово. Присаживайтесь, Роман. Вот стул. Кстати, гамбсовский.

Сам Павлов сел за массивный стол, заставленный диковинными принадлежностями. Особое внимание Романа привлекло стеклянное пресс-папье в виде черепа.

– Хрустальный, – заметил Павлов. – Итак, Роман, любите фильмы с Шварцнеггером?

– Да не то чтобы… – смутился Мандарин. – Качок деревянный, но пипл хавает!

– Да, настоящая гордость имперской разведки: гора мышц, внедрившаяся в клан Кеннеди и одновременно ставшая иконой республиканской аудитории…

Роман не ожидал такого резкого поворота, – а Павлов смотрел на него очень внимательно, как будто читая мысли: мол, ты тут как на ладони, весь понятен и ясен. Заметив замешательство Романа, он хищно улыбнулся и, покачивая головой, произнес:

– Да, товарищ Ман-дарин. Да!

Напольные часы пробили полдень. На третьем ударе Павлов встал из-за стола, направился к канцелярскому шкафу, вытащил из него увесистую папку, вернулся с ней на своё место и совершенно новым для Мандарина тоном – не столько деловым, сколько дружеским – заговорил:

– Роман, признаюсь, мы навели о вас справки. После этого я взял на себя личную ответственность за приглашение вас в общее дело.

«Если этот тип чекист, то может ли это быть провокацией? – размышлял Мандарин. – Может и да, а может и нет. Одно ясно, Павлов действует по согласованию с вышестоящими инстанциями… О, меня таки заметили и взяли в оборот… Ну, Рома, теперь не сплохуй!»

– А в папочке, видать, мои справочки… – Роман говорил развязно, высоко задрав голову, всем видом своим показывая, что на него трудно произвести впечатление.

– Нет, – спокойно ответил Павлов, – в папочке документы из спецхрана КГБ. Рукописи, журнальные статьи, брошюры, письма, заметки – всё на английском языке…

Павлов нахмурился; было видно, что то, о чём он говорит, касается его лично, что это трогает его до глубины души. Совсем тихим голосом он продолжил:

– Это, Роман, английский перевод отрывков из тайного трактата мейстера Глика, а также комментарии к ним. Оригинал трактата был уничтожен инквизицией. Его единственная копия хранилась в течении сотен лет в семье Гирш-Гиацинтов из Франкфурта. Незадолго до прихода нацистов к власти к копии получил доступ английский маг Маркхейм Фейджин-Скоулз. Он успел перевести незашифрованные места на английский язык. О, это великое счастье! – так как в скором времени и Гирш-Гиацинты и весь их архив были обращены в пепел. Чтобы расшифровать остальные части трактата Фейджин-Скоулз прибегал к спиритическим сеансам, но безуспешно. Наконец ему посоветовали обратиться к советскому математику Бузину, известному на тот момент решением сложнейших средневековых головоломок. Итак, в 1937 году английский маг приехал со всеми своими материалами по Глику в Москву… и был немедленно ограблен врагами народа. К счастью, сотрудниками НКВД враги были пойманы и жестоко наказаны. Документы вернули владельцу во избежание международного скандала. Но прежде, согласно процедуре, со всех документов были сняты копии. Они в этой папке.

– А маг этот встретился с нашим математиком?

– О да! И что характерно, после этой встречи Фейджин-Скоулз вернулся в Англию и прекратил всю деятельность, направленную на воссоздание трактата мейстера Глика. И тут мы переходим к сути нашего дела, Роман…

– Я хочу пить.

Павлов принял желание Мандарина как должное. Из-под стола он достал термос-кружку и собирался было угостить Романа кофе с молоком, но не успел.

– Воды, воды, обычный воды, – потребовал Роман.

Павлов не выказал раздражения, а спокойно вышел из кабинета и спустя минуту вернулся с гранённым стаканом. Вода была ржавой.

– А может всё-таки кофе? – Роман испытывал терпение хозяина кабинета. – Да, пожалуй я выпью кофе.

Павлов лишь вздохнул, налил Роману кофе и вернулся за стол.

– Итак, мы остановились на сути… Почти всё, что лежит в этой папке, есть и на западе: это переводы отрывков из трактата и комментарии к ним разных специалистов, опубликованные в закрытых изданиях. Единственное, чего нет у них, и что есть в этой папке, – расшифровка связующих кусков. Эту работу проделал Бузин в 1949 году, при обстоятельствах, исключающих халтуру и подлог. – Павлов встал из-за стола, держа папку перед собой, и с чувством продолжил: – Таким образом, у меня в руках единственная полная копия тайного трактата мейстера Глика! И именно вам, Роман, суждено перевести трактат на русский язык! Таково ваше, Роман, кармическое предначертание! В вашей фамилии – ключ ко всему… А я должен – о! я должен! – издать его стотысячным тиражом! Здесь! На этой земле! Теперь! В это великое время!

С этими словами он вручил папку Роману. Тот немного замялся.

– Я, Пётр Петрович, всё-таки сделал бы копии. У нас в библиотеке есть копировальный аппарат.

– Я уже сделал. У вас в руках.

– А-а, понятно. Значит копий две.

– Нет, одна.

Роман не стал спорить. Павлов уже провожал его к выходу, когда вспомнил про время и деньги.

– Кстати, о сроках и гонораре. На всё про всё – девять месяцев. Времени хватит, чтобы вы проделали работу идеально. Не бойтесь отсутствия опыта и навыка – переводите сердцем, и всё получится. Ну и к оплате, вот пока что аванс. – Он достал пухлый портмоне, в котором лежали рубли и доллары. – Какую валюту предпочитаете?

Роман решил не смущаться и твёрдо ответил:

– Только рубли!

Павлов отсчитал семьсот рублей.

И здесь Роман решил срезать по полной:

– Только через кассу, по договору и по окончании труда.

На лице Павлова выступил стыд. Мандарин был собой доволен.

Глава III

К вечеру тревога Романа Тимуровича немного утихла: внимание заняла любимая семья. Сначала с йоги вернулась жена – замечательная Анжела. Она была младше мужа на пятнадцать лет, – но это был как раз тот случай, когда разница в возрасте лишь подчёркивает равенство в браке: чета Мандариных жила одним миром, без оглядки на предрассудки и расчёт. Затем из летней школы вернулись дети – двенадцатилетняя Рита и десятилетний Рома. Вот они-то по-настоящему и молодили душу Романа Тимуровича. И уж они-то, чаял отец, вырвутся из старого-доброго Мстиславля, закончат столичные вузы, а может – чем чёрт не шутит! – поучатся заграницей. И весь мир будет для них открыт – и любые амбиции по плечу.

Роман Тимурович всё же сфотографировал письмо и отправил его своему доброму знакомому, можно сказать, ангелу-хранителю. И теперь нет-нет, да поглядывал в телефон – не пришёл ли ответ. Тут послышались восторженные детские голоса и заливистый смех вперемешку с лаем. Выйдя из кабинета, Мандарин узнал, что через лестницу к ним на террасу забежал соседский ретривер. Успокоившись, дети взялись отвести резвого гостя обратно к хозяину. Супруги же, улыбаясь, проводили их взглядом.

– Анжелочка, а мы получается не закрываем выходную дверь с террасы?

– Зачем? Мы же дома!

Ответ жены (его тональность) успокоил Романа Тимуровича. Действительно, общий сад для своих – полгектара яблонь, вишен и сирени с детской площадкой – был надёжно огорожен от улицы высоким забором и находился под неусыпным наблюдением камер.

* * *

Лариса, помощница Мандарина, ожидала утром его появления с особым чувством – чувством страха. Нет, никогда она не боялась своего начальника, напротив, они были, что говорится, на одной ноге; боялась она – за него. И вот он появился.

– Роман Тимурыч, – глухо заговорила Лариса, миновав приветствие, – впервые за пять лет пришёл факс…

– Да? – удивился Мандарин. – Неужели страховая?

– Нет. Там рисунок… Судя по коду номера, это из зоны…

– Не продолжай! Показывай.

Лариса протянула Роману Тимуровичу листок, на котором пикселями был изображён череп, у основания покрытый трещинами. Внизу было напечатано: «ЛЖЕМАСТЕР! ГОТОВЬСЯ К ОТВЕТУ! РАСПЛАТА БЛИЗКА!»

Мандарин и Лариса встретились глазами. Собрав всю волю в кулак, он широко улыбнулся ей и сказал:

– Ах, Лариса! Это розыгрыш от малолетних дебилов!

– Оттуда-то?!

– Ну или вражеская провокация… ЦИПСО!

– Точно! Ух, аж от сердца отлегло! – Лариса повеселела лицом и ушла заниматься своими делами.

Но вот на Романе Тимуровиче лица не было, – теперь, когда никто не видел, Мандарин снял маску. Он посерел и сник; дрожащая рука искала в контактах ангела… «Не писать, время звонить…»

Глава IV

«Учиться, учиться и ещё раз учиться!» – с детства повторяли ему эту избитую фразу, иногда по нескольку раз день. И он учился, учился, учился, – он верил, что когда-нибудь отучится и начнёт жить. Дошло до того, что Роман запланировал получить высшее образование экстерном. Побыстрее обзавестись корочкой, стать превосходным специалистом и, наконец, выучиться в разведшколе, – таков был его замысел. И конечно, приступая к переводу целой книги, он рассчитывал, что подобный труд положительно скажется на его уровне владения языком. А ведь он ещё до всего этого предприятия будто предчувствовал: навредит это занятие учёбе, ей-ей навредит. Так и случилось. И никак не помогли ему новые переводческие навыки и распухший вокабуляр: пропуски занятий и неполноценные отработки умножали перспективы Мандарина-отличника на ноль. И что самое удивительное, ему было на это плевать!

Собственно, перевод трактата давался Роману легко; но то, что выходило уже из-под его ручки, знакомые русские слова в небывалом доселе порядке, – это и ложилось тяжким грузом на его психику, растекалось грязным пятном по стерильной поверхности души. Не мейстер Глик писал трактат – а сам Роман, и ничто уже не имело в этом мире прежнего значения, и всё озарилось новым смыслом, явленным из вечности. В этих знаках и символах Роман нашёл фундаментальное основание жизни – этим основанием была смерть.

«Что мне эта учёба? – задавался вопросом Мандарин. – Ходить на пары, выполнять задания, готовить доклады – какая скука! Можно учиться и на отвяжись. К чёрту оценки! Морковки для ослов… Всё формальность – всё обман! Есть в жизни только одно знание, одна истина – и от этой истины никто никогда не уйдёт: у всех тварей земных один пункт назначения. И чтобы получить в посмертии новое действие, нужно жертвовать смерти то, чем эта самая жизнь более всего замечательна, – жертвовать э-то, предаваясь э-тим! О, как глупы верующие в вечную жизнь, пожертвовавшие ради неё радостями жизни земной – то есть отсутствием самой жертвы, пустотой! Разве не бред? Где вера – там всегда обман и бред! Где знание – там сила! А сила – в смерти! Это знает любой дурак…»

И возлюбленная Лида превратилась в трепетную жрицу страстной любви. Её тело стало первым алтарём его личного культа. Они вместе приносили жертву костлявой где только можно: в пустующих аудиториях университета, в книгохранилище библиотеки, на чердаке его дома, в подсобке её общежития, на лавочке в парке в майскую ночь. Лида развратилась; весна её жизни цвела пороком, дух которого перебивала ненасытность, стекавшая обильной смолой – –

* * *

Летняя сессия была закрыта без особых проблем. Роман с удовольствием съехал на тройки, Лида же сдала все экзамены на «хорошо» (колхоз её отца был тесно связан с ректоратом по хозчасти). Каникулы пара решила провести в деревне – у папы и будущего тестя. Да, весна дала первый плод, и Мандарин хотел просить у родителей Лиды руки их дочери. Между тем черновой перевод трактата был закончен, и Роман взял исписанные мелким почерком листы с собой – для редактуры и перепечатки.

Отец Лиды, Иван Кондратьевич, был несказанно рад жениху. Городской интеллигент с пишущей машинкой под мышкой – именно такой партии он и желал для дочки. Роман с ходу очаровал и мать, Зинаиду Степановну, – его мягкий весёлый нрав и жизнелюбие вселяли в вечную труженицу долгожданный оптимизм. А уж Лида как светилась! – дочь просто источала счастье, которым нельзя было не заразиться. И главное – Роман и Лидия обещали старикам внука. И радость эта сладко мешалась со скорбью, так как была принесена в день памяти их сына, погибшего в Афганистане в 1989 году.

Выпили сначала дома и пошли на кладбище. Выпили на кладбище и вернулись домой. Выпили дома и крепко заснули. Все, кроме Романа. Роман взял лопату и вернулся на кладбище. Там он раскопал могилу воина и обрёл свой первый череп. Очистил как мог его от истлевших кусков кожи и от волос, положил в пакет и вернулся в дом. Оставил пакет рядом с машинкой и трактатом и пошёл было спать, да заметил что весь в грязи. Наскоро помылся, сменил бельё, добрался до кровати и, наконец, заснул.

* * *

Свадьбу наметили на 30-31 августа. Решили сыграть её в два акта: сначала сельскую часть для родни невесты, а затем – городскую, для однокурсников. Своей родне Мандарин хотел представить супругу постфактум – как будто сам ещё не верил в скорое бракосочетание.

Для Романа наступили блаженные дни сельской идиллии: оживали картины из русской классики, в которой сумрачных героев частенько заносило в среду мелкопоместных дворян. Вот за тестем приезжает уазик с водителем, и добрый барин, принявший с утра «два глотка для рывка», едет журить нерадивых крестьян. Вот в это же время барыня хлопочет с дворней, то есть с соседями, что за пару «пузырей» распиливают на дрова старую баню. Вот барышня с товаркой вышивают розочки на ползунках – для первенца. Вот он – сумрачный герой – печатает с вдохновенным видом на старом ундервуде страницу за страницей, – посмотришь на такого со стороны и скажешь: «Да! Се не тварь дрожащая, а – че-ло-век!»

Дважды, в полнолуния, пока все спали, Мандарин доставал из пакета череп – всматривался в него, рисовал на нём угольком знаки, шептал что-то и внимательно слушал, будто морскую раковину.

И вот настало 19 августа. Тесть приехал из райисполкома уже порядком вдатый. Разливая председательский самогон, он кричал: «Переворот! Меченого убрали! Кабзда кооператорам…» Начали пить. Вплоть до 21-ого числа реплики председателя колхоза менялись в тональности – от «давить предателей танками!» до «теперь заживём! теперь хозяевами будем!». Женщины было предприняли вялую попытку пресечь запой ввиду скорой свадьбы, но Мандарин их успокоил и поддержал чад пьянки «под собственную ответственность» – в честь окончания путча. Через два дня случился апофеоз: по телевизору показывали, как толпа молодчиков на площади перед зданием КГБ сносит памятник Дзержинскому. Это действо произвело на беспробудно пьяного Романа сильнейшее впечатление – у него началась смеховая истерика, перебиваемая вскриками «всё кончено!» и «мечта погибла!». Он то ли смеялся сквозь слёзы, то ли рыдал через хохот. Иван Кондратьевич вмиг протрезвел и, как будто подхватив нечаянную слезу у Мандарина, горько расплакался. Затем он вскочил из-за стола и с воплем «сынок! за что ты погиб!» побежал на кладбище.

Заголосила Зинаида Степановна, заголосила Лидия. Роман успокоился и пошёл в комнату, где достал из пакета череп и – начал с ним говорить.

Спустя минут двадцать из прихожей раздалось мычание. Роман вышел и увидел тестя – всего в грязи. Тесть сквозь слёзы и сопли силился что-то сказать, но выходило лишь утробное мычание. Женщины, широко раскрыв глаза, только и могли, что вопрошать: «что? что?». «Могила разрыта… голову забрали…» – выдавил из себя наконец Иван Кондратьевич.

Всё происходило как в кино, будто жизнь Романа – это фильм ужасов, который он смотрит из зрительного зала; а тело Романа – это главный герой, слетевший с катушек киборг. Нет! Одержимый демоном маньяк. Герой пропадает из кадра, чтобы появиться вновь, – в его левой руке череп, он улыбается и произносит: «Узнаёте?» Грузный дядька с багровым лицом кидается на героя, но тот ловко уворачивается. В правой руке героя оказывается молоток – он бьёт им дядьку по голове наотмашь. Тётка кидается следом за мужем – и тут же получает удар по темечку. Два тела валятся в ноги к герою и находят вечный покой. Тёлка пытается кричать, но голос не слушается её, как и тело. Герой с безумным лицом подходит к столу, хватает нож и с криком «праздник урожая!» бьёт тёлку в живот. Та наконец кричит и получает режущий по горлу. «Какие жертвы!» – манерно протягивает герой. Конец.

* * *

Только в камере Роман осознал, что́ произошло с ним, что́ совершенно его руками. Отрезвление и безнадёжность ситуации сдавили его в тисках великой апатии. Он сидел в одиночке, точнее, лежал, свернувшись калачиком, на ссаном полу в каморке 3х3 метра. Из всех возможных в тот момент мыслей до его внимания доходила только одна: расстрел – далеко не худший вариант.

Его привели на допрос. Вместо следователя он увидел человека в костюме-тройке и в затемнённых очках. Походивший больше на дипломата, чем на следователя, человек велел милиционерам снять с Романа наручники и оставить его с ним наедине. Те беспрекословно подчинились.

Человек улыбнулся и заговорил ровным и вежливым голосом:

– Менты ещё извинятся. Менты попросят прощения. В письменном виде, конечно. Ведь они чуть не погубили вашу жизнь, Роман Тимурыч. Подумать только, вы пережили такую трагедию – потерю любимой, её родителей, – и вас тут же в этой трагедии и обвинили. Как вы держитесь! Моё почтение!

Роман подумал, что над ним издеваются, что это начало жестокой игры, что сейчас его будут бить. Он жалко залепетал:

– У меня проблемы с головой… Это было не со мной…

– Ну разумеется, не с вами! – улыбаясь подтвердил человек. – Вы были в лесу – собирали грибы; в это время в дом вломился рецидивист по кличке «Чмоня» – он и устроил эту жуткую бойню. Вы вернулись, увидели трупы близких людей – с вами случился нервный срыв. Крик ваш всполошил соседей. Прибыли милиционеры, – вы, находясь в аффекте, наговорили всяких глупостей… И если бы только сотрудники областного главка не нашли этого Чмоню – по горячим следам вместе с неопровержимыми уликами, – если бы сам Чмоня не дал признательных показаний, – случилось бы непоправимое…

Человек замолчал, посмотрел внимательно на опешившего Романа и засмеялся в голос.

– Ну вставай, Роман Тимурыч! Пошли отсюда. От тебя, правда, воняет, но это ничего. Разговор у нас будет короткий.

Они как ни в чём не бывало покинули районное отделение милиции.

На улице человек принял хмурый вид. Говорил он теперь сухим металлических голосом:

– Мандари́н… Ну и фрукт ты.

Роман не решился поправить спасителя. Только и смог сказать:

– Спасибо.

Человек вскинул брови, на пару секунд поднял очки и мягче прежнего ответил:

– Это тебе спасибо, Роман. Такая точная жертва богине, такой тонкий ритуал… И в такой день, в такой момент! Если бы не это совпадение, то хрен бы тебя спасли. Но ничего – и не таких отмазывали. Ты, Роман, представь, о твоей жертве было доложено самим… А Петруша как доволен! Его ставка на тебя сработала. Передавал тебе поклон, сказал, что перевод выполнен исключительно. Теперь точно на повышение пойдёт…

– А когда он успел прочитать?

– Ничего он не читал, идиот. – Человек вновь всмотрелся в лицо Мандарина. – Ты хоть понимаешь, что теперь принадлежишь нам?

– Да.

– Ну всё, добился своего. Теперь возвращайся в Мстиславль и жди выхода на тебя местного куратора. И смотри, больше не шали.

Человек закончил разговор и зашагал в сторону поджидавшей его «Волги». Человека ждала Москва и дела десятков «фруктов» и «овощей» со всей средней полосы.

«Чистый демон», – подумал Мандарин и поковылял на автовокзал.

Глава V

Роман Тимурович звонил своему ангелу-хранителю пятнадцать раз – но никто так и не ответил. На шестнадцатом звонке заговорил робот: «Абонент выключен или находится вне зоны действия сети».

Беспокойный Мандарин решил отвлечься на просмотр телеграм-каналов. В «Мстиславском олене» его заинтересовал пост про борьбу активистов за сохранение архитектурного наследия.

Ещё один дореволюционный особняк получил статус памятника старины и культуры. Знаменитый «Дом князя Горбатова» (вторая половина XVIII века), являющийся редким образчиком пасторального классицизма, теперь надёжно защищён от алчных застройщиков законом. Во многом это заслуга мстиславского краеведа Василия Маковского, поднявшего вопрос о варварском отношении власти и бизнеса к родной истории на заседании «Батайского клуба» – и услышанного там самим Президентом. Василий Иванович прокомментировал поворот государства к старине: «Говорят, что лучше поздно, чем никогда. Оно, конечно, так, но горечь утрат всё равно не уйдёт. Вспомним про доходный дом Шелапутиных, на месте которого теперь торчит пошлый небоскрёб; вспомним некрополь Чудова монастыря, эти знаменитые склепы почётных мстиславцев былых времён, – на его месте теперь возвышается чудовищный зиккурат, ограждённый забором, так называемая "Победа"…»

Роман Тимурович поморщился и перестал читать. «Этот дурак, – про себя негодовал Мандарин, – думает, что это он спас горбатовский дом! Чудила… Ещё и про "Победу" что-то вякнул. Тяжко, видать, жить в хрущёбе, зависть гложет. Ничто-жество…»

Открыл канал горячих новостей – и от первой же новости его бросило в жар.

В Москве в возрасте 69 лет скончался ветеран спецслужб Григорий Григорьевич Чирилло. Смерть наступила в результате падения с балкона ведомственной больницы, в которой Чирилло проходил плановое обследование. По предварительным сведениям произошёл несчастный случай…

Тот самый абонент. Мандарин отбросил телефон, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. В его голове разразилась буря: взаимоисключающие чувства боролись за право овладеть сердцем. Бушевали чувства скорби и страха: Мандарин потерял защитника и покровителя – человека, однажды спасшего ему жизнь и, в конце концов, давшего базу для бизнес-успехов в мире хитрых схем. Бушевали чувства радости и освобождения: Мандарин был избавлен от хозяина – от человека, навсегда пригвоздившего его к этому городу и обязавшего к постоянной личной мзде. Чирилло был ангелом. Чирилло был демоном. Так или иначе, Роман Тимурович остался один на один со своим приветом из прошлого.

И вдруг, увидев на столе лупу, он удивился сам себе, – почему бы ему просто не забить в поиске слова «чвк оркестр позывной череп»! И первый же результат ответил на все его вопросы. Это была статья с сайта «Полевые сводки».

ИСКУПИВШИЙ КРОВЬЮ

Боец с позывным «Череп», в миру Ерофей Нуждин, на фронте с самых жарких дней. На счету этого снайпера-штурмовика десятки вражеских смертей, его отвага и упорство поддерживают моральный дух окружающих его бойцов – таких же, как и он, бывших уголовников, вставших в сложный час на защиту Родины. Боевой путь Ерофея начался в колонии строгого режима, где он отбывал свой второй пятнадцатилетний срок.

– Сидел по беспределу, – рассказывает Ерофей. – Сначала посадили в 99-ом году за мокруху. Там меня кенты подставили жёстко. В 13-ом уже готовился выйти – и тут ещё один труп повесили на меня… Короче, накинули ещё срок. И я понял, что живым на волю не выйду, что сдохну на зоне.

Ерофей знает, о чём говорит. Его диагноз – туберкулёз – не оставляет ему шансов дожить до старости. Поэтому, когда в колонию приехали вербовщики от ЧВК "Оркестр", он был первым среди добровольцев.

– Я смертник! – восклицает Ерофей. – Но у меня есть шанс – получить волю хоть на чуток, глотнуть свободы на всё посмертие! Не буду вдаваться… Короче, у меня здесь цель не умирать, а убивать – как можно больше, – чтобы получить вслед за помилованием отпуск до дому. Я этого добьюсь! Я иду на жертвы…

Мандарин свернул окно. Он вспомнил этого типа. Он успокоился и сам себе устыдился. Из-за какого-то Ерошки он потерял сон и аппетит. Череп! – подумать только. Как же ему теперь были противны те дела – из девяностых. Они своим смрадом могли отравить его сегодняшнюю жизнь. Но вся его проблема – всего лишь больной уголовник. Роман Тимурович твёрдо решил оградить себя и близких от этого существа. У него было на то средство.

Глава VI

Прошло два года с момента трагедии. Роман жил и не переживал – вполсилы учился на заочном, встречался с куратором, творил дела по части культизма и предавался пороку (без алкоголя). Чувство вины за тройное убийство крепко уснуло в нём: помимо одобрения из закулисья, было и понимание, что в деревне с ним случилось помрачение рассудка, что он попросту не отвечал за свои поступки. Не ответил он за них и впоследствии. Именно что! Отсутствие ответственности и стало главной причиной успокоения Романа, – ведь ничто так не беспечит душу, как преступление без наказания. Да и времени на соображения совести не оставалось, – события развивались бурно, не давая опомниться никому.

Осень 1993 года выдалась по-настоящему горячей. Но в Мстиславле пока всё было тихо: под куратором остались только культисты и бандиты; подпольные группы неонацистов и младокоммунистов откомандировали в Москву, – они, вмешавшись в среду легальной оппозиции, должны были изобразить зародыш русской красно-коричневой чумы. Затишье ненадолго закончилось, когда в середине октября прислали разнарядку на неформалов, – демократы тоже нуждались в массовке. Куратору кто-то подсказал организовать бесплатный алкогольный тур в Москву – на рок-концерты; но то, что выглядело стройно в замысле, обернулось провалом на деле: панки и металлисты поставили неприязнь друг к другу выше халявы. Началось побоище, вылившееся в погром автовокзала. В обычные дни на подавление волнений бросили бы ОМОН, однако мстиславский ОМОН находился во всё той же Москве. Предприятие развалилось. Материальный ущерб был ничтожен по сравнению с имиджевыми потерями куратора. Этот маленький толстяк превысил свой лимит косяков. Он бесследно исчез. Культисты и бандиты остались предоставлены сами себе.

* * *

О сути своих организованных групп знали только лидеры – лишь они имели связь с куратором. Рядовые участники были уверены, что их главари и являются основателями всех этих синдикатов, группировок, братств и т. п. Именно так рождались авторитеты – на виду и под тайной.

Разумеется, в приоритете у «конторских» были политики (экстремисты) и предприниматели (бандиты). Перед первыми стояли элементарные задачи: канализация протеста в среде радикально настроенной молодёжи, готовой к активным действиям, – раз; провокации против (за) легальных политических групп, вплоть до прямых актов насилия, – два; апробация новых идеологий и методик их распространения в массах – три. У вторых же круг вопросов был гораздо шире, однако все они сводились к общему знаменателю: воруй-убивай, братву не сдавай. Всё это были бесценные кадры для эпохи «первоначального накопления капитала».

Иногда экстремисты и бандиты пересекались. Ещё весной в группе мстиславских ультраправых, руководимых Рюриковым (Лодкиным), появился неформальный лидер – безработный активист Булыкин. Настроенный решительнее остальных, он стал подбивать товарищей к открытому неповиновению Рюрикову. Но по-настоящему куратор встревожился после того, как узнал, что Булыкин планирует развернуть террор в сторону представителей власти: мол, налётами на торговцев арбузами великой нации не построишь, начинать надо с ликвидации сатрапов и мародёров. Сдать его милиции было нельзя – лишняя возня и шум. Решение было простым и элегантным. На Булыкина напала гопота, ходящая под братвой. Снятые кроссовки, проломленный череп – обычное дело. Спустя некоторое время по той же схеме был «утихомирен» коммунист Тетерин; затем анархо-синдикалист – –

Вообще-то к тому моменту уголовная субкультура в городе в полной мере не сложилась. При советах Мстиславщина не могла похвастаться ни крупными централами, ни большими колониями, да и воровские малины в городе студентов и инженеров особо не заводились. В целом, криминалитет в СССР имел узкую нишу, ограниченную плановой экономикой и запретом частной собственности. Неудивительно, что созданной специалистами ГУЛАГа воровской инфраструктуры, немногочисленной в связи с собственной идеологией, стало не хватать на огромную страну, с головой погрузившуюся в рыночные отношения. И с началом 90-х в таких городах, как Мстиславль, стали появляться молодые люди с потрясающими организаторскими способностями и неоспоримыми финансовыми талантами. Вокруг этих молодых людей, обычно спортсменов или бывших военнослужащих, собирались развращённые поп-культурой молодчики. Иногда (по отмашке) они заполняли собой поезда до Москвы, где селились в заранее арендованные квартиры, где получали заранее подготовленное оружие и где начинали систематически проводить санитарную работу по зачистке столицы от мятежных воров и стихийных банд. Мстиславская братва имела другую судьбу: никуда её не посылали и никаких особых индустриальных задач перед ней не ставили, – просто общее дело не терпело пустоты. Собралась братва вокруг Анатолия Кабанова, мастера спорта по биатлону. Он был отобран «конторскими» для того, чтобы стать «ночным мэром» Мстиславля, смотрящим за тихой гаванью криминальной России.

Роман, он же мастер смерти, и Анатолий, он же Кабан, знали о существовании друг друга (куратор любил поговорить с подопечными – и не видел в этом ничего дурного). Конечно, статус Кабана был намного выше. Деньги, модели, машины – обо всём этом Мандарин только мечтал, ведь культисты финансировались по остаточному принципу. Но Кабан всё же его знал и – уважал. Было в двадцатилетнем предводителе местных сатанистов что-то не от мира сего: печать той тайны – –

* * *

Роман снимал на окраине города большой частный дом – там же проводились чёрные мессы. Его немногочисленная паства являла собой жалкое зрелище и состояла в основном из начитанных неудачников и рефлексирующих алкоголиков. Роман, теряя своё драгоценное время, страдал. Однако путь в Москву был заказан: столичные сатанисты не знали пощады, да и Чирилло твёрдо приказал оставаться в Мстиславле и держаться инструкций. Со временем он обещал франшизу на всё Золотое кольцо и даже на Нечерноземье (по согласованию с питерскими коллегами). Мандарин подчинился, – да у него и выбора не было.

Зажатый в рамки культа смерти, он быстро понял, что его подставили с течением. Святая Русь не принимала ни сатану, ни Санту-Муэрту. Роман осознал, что превратился во второразрядного дельца на подхвате. Недобрым словом он вспоминал того Павлова, что посеял через него мёртвое зерно. Дошло до того, что Роман стал завидовать коллегам-культистам – йогам и родноверам…

Всё изменилось, когда за ним заехала вишнёвая девятка. Пацаны в спортивках и кожанках (идеальное сочетание удобства и шика) были доброжелательны и категоричны. Роман даже не думал пренебречь их предложением проехаться на Кавалерийскую 33 – в ресторан «Княжеская охота». Там, в плохо освещённой кабинке, за столиком под надписью «Sub rosa» сидел хозяин. Тёмно-фиолетовый пиджак и чёрная водолазка выделяли Кабана среди его братков, но в остальном он мало чем от них отличался. Мандарин, похожий на ворона, идеально вписался в обстановку. На столе стояли фрукты и минералка.

Кабан для проформы произнёс пароль:

– Апельсинчики как мёд…

– В колокол Василий бьёт.

Кабан не знал с чего начать, ведь дело было необычным, а пассажир – загадочным. Мандарин – весь как на иголках – смутно догадывался, что встреча как-то связана с пропажей куратора. Он старался не смотреть на визави и крепко зацепился взглядом за книжку, лежавшую на столе, – «Пикник на обочине» братьев Стругацких. Он ухмыльнулся – Кабан заметил это и, найдя повод, заговорил:

– Начал было читать и с первых же строчек, с самого эпиграфа, сбился. Там, типа, делаем добро из зла, потому что его больше не из чего делать! Эта мысль меня, скажу, стопарнула…

Посмотрев ещё раз на пиджак, на латинскую надпись, Роман подумал, что это проверка. Он начал разгадывать шараду:

– Что ж, афоризм этот, как мне кажется, имеет глубокие корни. «Из тьмы сотворился свет», – произнёс как-то один рыцарь-трубадур, участник крестового похода против катаров. Фраза эта на старопровансальском звучала как забавный каламбур. Рыцарь был ещё тот остряк: например, он вызывающе облачался в тёмно-фиолетовый плащ, хотя в ту пору этот цвет дозволялось носить исключительно епископам. Однако шутки про тьму, то есть зло, и свет, то есть добро, не могли прийтись по вкусу ни соратникам рыцаря, ни его врагам. И это мягко говоря! Для христиан началом всего был Бог, который есть абсолютное благо и истинное добро. И даже злой бог-демиург еретиков – и тот изначально получил свою силу и власть от Бога доброго, первоначального. У катаров же, как у прочих манихейцев, начала добра и зла существовали неразрывно с бесконечно далеких времён, но злым был исключительно мир материальный, – и за мысль о вторичности вечного и божественного света по отношению к бренному сгустку тьмы… – за такое убить мало! Спустя годы тело рыцаря погибло в сражении, но его душа была проклята как друзьями, так и врагами. Михаил Булгаков вшил этот эпизод истории в ткань «Мастера и Маргариты». В чём Фагот покидал Москву? В рыцарском тёмно-фиолетовом одеянии. И Воланд тогда отметил, что рыцарь этот когда-то неудачно пошутил: его каламбур о свете и тьме был не совсем хорош – и за это он шутил сотни лет…

Кабан всё это слушал с непроницаемым видом, но внутри него разыгрывался карнавал эмоций и чувств. Он никогда бы в жизни не додумался до всех этих рыцарских тонкостей. Ему эту книжку намедни дала почитать двоюродная сестра, и он туго читал её время от времени – и только из уважения к родной кровине.

– Но в наше время, – продолжил Роман, – этот каламбур заиграл новыми красками: теперь рыцари свободны и вольны шутить как им вздумается – без предела, очерченного святошами. И конечно, они выбирают тёмно-фиолетовый цвет.

Мандарин, закончив речь, посмотрел Кабану в глаза и учтиво кивнул. Тот был чрезвычайно тронут и говорил уже совсем дружеским тоном:

– Вот не думал, не гадал! Мне понравился это цвет – ну как у Джокера из «Бэтмана». Я обожаю этот фильм, кассету до дыр затёр…

– Джокер кто? Это шутник… и далеко неслучайно он сыгран Николсоном – любимцем богини…

Мандарин осёкся. Он испугался, что сказал лишнее, что не по чину ему говорить про неё. Кабан сам струхнул: один раз только он слышал про какую-то богиню. Это было в учебке, во время отработки удушающих захватов. Инструктор, повреждённый спецназовец, так обрадовался успехам подопечного, что сказал: «Если приспичит кого валить, Толян, – то лучше души! Богиня такое больше всего любит! Шо бы там не говорили…» Тогда он подумал, что поехавший просто на своей волне. Теперь же… «Сатанюга более посвящён, чем я, – думал Кабан. – И при этом хорошие вещи мне говорит. С таким надо ухо востро…»

Кабан перешёл к делу:

– Мы остались не только без руководства, но и без политиков. Москва эта… Половину пацанов положили! Половина в СИЗО сидит! А 7 ноября скоро, красный день календаря, – без внимания оставлять нельзя, как и оговорено было. Помнишь кураторское: не отрывать народ от корыта новостей. Что делать будем? Ведь не хочется самодеятельности!

Роман уже размышлял об этом – он снова начал говорить как по-писанному:

– Даже если бы мы получили доступ к отцу Григорию прямо сейчас, то ответ был бы один: «Нужен эксцесс». Всё очевидно. И очевидно, что с утиханием политических страстей, должны обостриться страсти духовные. Есть у меня один проект. Но мои люди… дрянь, а не люди. Мне нужен надёжный человечек…

– Погоди! – Кабан приободрился. – Есть у меня один типок. Надёжный, уж поверь! Но коллектив его не любит. Странный он. Молчун дёрганный, девок дичится, за здоровье не пьёт. По мне – так это не минусы, напротив… Так что могу передать его тебе на время. Или даже так: пусть будет и у тебя, и у меня. Связь через него держать будем. Я с ним поговорю – тебя слушаться будет. Век воли не видать!

* * *

Ерофей Нуждин ростом был короткий, весом же – птенец (очень много водки жрал его отец). Роман, когда его увидел, сразу понял, что кадр более чем подходящий. Ведь Ероха ко всему относился крайне серьёзно – это обстоятельство делало его идеальным адептом культа смерти. На первой же чёрной мессе в него – как по команде – вошёл демон Ротт-Эбаал… И это был первый в истории братства по-настоящему экстатический выход из ритуала. После такого за новичком закрепилась слава посланника из тёмного мира.

Свою же полную силу Ротт-Эбаал явил на акции Мандарина. 7 ноября и в последующие дни все мстиславские СМИ трубили о небывалом акте вандализма, о невероятном кощунстве, об оскорблении памяти предков, о плевке в лицо живым. Неизвестные отморозки (никто бы не поверил, что такое можно совершить в одиночку) перевернули и разбили около двухсот памятников на центральном кладбище Мстиславля, в том числе и на Аллее Героев. Журналисты и общественные деятели делились своими версиями произошедшего: кто-то видел в варварской акции примету эпохи, очередной знак духовного упадка народа и морального разложения молодёжи; кто-то подозревал, что кладбищенский погром – это дело рук представителей деструктивного культа, что свершился загадочный ритуал, последствия которого только предстоит ощутить; некоторые подозревали, что памятники были уничтожены по заказу городского похоронного бюро – главного выгодоприобретателя этого чёрного дела. В одном соглашались все: в это время даже мёртвым нет покоя.

Глава VII

Мандарин решил обратиться к своему старому товарищу – к депутату областной думы и владельцу двух ТРЦ и одного ипотечного банка, к Анатолию Ивановичу Кабанову. Того давно уже никто не называл «авторитетным предпринимателем» – на памяти народной затёрся этот факт, да и сам Кабанов последние лет двадцать строго придерживался партийной дисциплины. Но для своих он оставался Кабаном – и слово Кабана было веско. Роман Тимурович хотел поговорить с ним с глазу на глаз, однако офис Анатолия Ивановича оказался закрыт. В облдуме искать его не имело смысла – Мандарин решил звонить. Ему ответил пьяный голос:

– Рома! Маэстро! Привет! Включай видеосвязь…

Мандарин включил и увидел красное довольное лицо Кабанова на фоне голубого моря.

– Привет! Ты что отдыхаешь?

– Я на Кипре! И так-то работаю! Над ошибками… Ахахаха!

– У тебя же скоро выборы…

– Я на Кипре, Рома… Я всё! Ахахаха!

Мандарин был раздосадован. На его лице читалась злость и негодование.

– А ты чё? – Кабанов вмиг посерьёзнел и заговорил тихо. – Слышал про Чирилло? Как по мне, так это, кажется, звоночек. И вообще… понимаешь… вот ты мне может даже зря звонишь. Я-то здесь, а ты там… как-то так…

– Ты, значит, насовсем?

– Насовсем! – Кабанов вновь развеселился. Блаженно улыбаясь, он растягивал слова: – У меня ра-дость! Я тут с женой на неделе до-чку из Лондона встречаю. Она у меня там за-муж выходит! Так что приедет с женихом. Он у неё англича-нин! Папа у него, правда, с Индии, но зато вхож в королевскую семью. При-кинь! Зятёк Итон закончил! Ты понимаешь, у меня внук лордом будет!

– Я тебя понял, Толь…

Мандарин повесил трубку. Разговаривать дальше не имело смысла. В голове всплыли слова из Евангелия: «Ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше». Оставался один путь – домой.

* * *

Но сначала Роман Тимурович зашёл в фитнес-зал «Победы». Там в это время всегда тренировался один полицейский начальник, с которым определённо стоило поддерживать связь – по-добрососедски. Мандарин предполагал, что в скором времени может потребоваться его помощь, – он знал, что обращаться в полицию, если что, нужно сразу через верха́. И вот он подошёл и поздоровался – но тот ему не ответил. Роман Тимурович заговорил о погоде – тот проигнорировал. Полицейский продолжал делать упражнения как ни в чём не бывало, – он смотрел сквозь Мандарина, как будто перед ним пустое место. «Хамов по конкурсу отбирают», – подумал Роман Тимурович, уходя из зала. На сердце стало тяжко.

Дома же его встретила взбудораженная Анжела – она кричала:

– Полюбуйся, что на террасе!

Он прошёл на террасу и увидел там кучу зловонного мусора.

– С верхней террасы сбросили! – прозвучал голос жены из-за спины.

Стоит отметить, что террасы многоэтажного дома располагались своеобразной лестницей, спускающейся в сад: каждая следующая терраса начиналась там, где заканчивалась предыдущая, – на самом же верху находился пентхаус. И вот сверху, из-за ограждения с цветами, на террасу Мандарина выкинули мусор. В клубном доме «Победа»! А ведь этажом выше жил прокурор.

Глава VIII

В 1996 году всех волновали выборы Президента. Ещё бы! Призрак коммунизма бродил по Российской Федерации: неупокоенный с миром, взбудораженный войной, он манил к себе верующих в его блаженство – до сих пор живых и крепких. Пятилетка дикого капитализма принесла народу горькое разочарование в идеалах демократии и свободного рынка. Недавнее прошлое – спокойное время с предсказуемым будущим – всё ещё жило в клетках памяти растерзанного социума. Вслед за другими регионами средней полосы Мстиславщина оказалась в так называемом «красном поясе» – в череде депрессивных регионов, более всего ностальгирующих по власти советов. Мандарин чувствовал настроения земляков – его одолевали опасения: не вернётся ли вместе с коммунистами их репрессивный аппарат, и если да, то – что делать?!

На вопрос этот мог ответить только Григорий Григорьевич Чирилло. С ним Роман встречался раз в год – подобный прямой контакт, минующий посредничество куратора, был связан с особой статьёй расходов-доходов. Роман поставлял Чирилло черепа.

Вместе с Ерофеем он организовал небольшой отряд для поиска воинских останков на западных болотах. То, что со стороны выглядело как благое дело, являлось кощунственной охотой за ценными головами погибших в бою (то есть умерших при высвобождении внечеловеческих потенциалов). Роман и Ерофей также наведывались в заброшенные церкви и монастыри, где ими отыскивались черепа праведников, застигнутых смертью в посте и молитве (то есть умерших при высвобождении потенциалов сверхчеловеческих).

И вот Мандарин и Чирилло встретились в условленном месте – на ж/д станции «Колхозная», неподалёку от Мстиславля. Григорий Григорьевич давно уже оставил госслужбу, потянув за собой в отставку и всю кураторскую сеть средней полосы, – вместе они влились в теневую структуру, организованную на всей территории бывшего СССР. Структура эта осуществляла проекты столь же далёкие от понятия государственной безопасности, сколь и близкие к понятиям «дипстэйт» и «мировая жаба». Чирилло и его коллеги, пользуясь старыми связями и чёрными кассами, по-прежнему оставались хозяевами положения. По привычке их называли «конторскими» – с ними считались, их боялись. И вот такой человек запросто лично приехал за спортивной сумкой к Мандарину – и тому, конечно, это чрезвычайно льстило. В этот раз Чирилло был похож на заграничного туриста, забредшего в поисках хтонической экзотики в среднерусскую глубинку. В стороне его ожидал чёрный гелендваген с водителем-охранником. Заметив следы тягостных раздумий на бледном лице Романа, он спросил:

– Что заботит тебя, Мэрлин Мэнсон мстиславского уезда?

– Ого! Ваши познания поражают всесторонностью.

– Издержки профессии. Так что?

– Григорий Григорич, а что если власть поменяется?

– Ты про это забудь! Оба наши. И вообще, после расстрела Белого дома всё схвачено на десятки лет вперёд…

– Рад слышать! А то моя деятельность уж как-то совсем…

– Деятельность как деятельность. Слышал про Буша?

– Экс-президент США.

– И бывший директор ЦРУ. – Чирилло снял очки и вперил в Мандарина взгляд изполдобья. – И член ордена «Череп и кости». Из Бушей первым членом ордена был его отец Прескотт. Он не был потомственным светочом, – будучи сыном обычного воротилы, Прескотт поступил в Йель только благодаря серьёзной переплате отца. Поэтому при вступлении в орден ему назначили подвиг: он должен был проникнуть на охраняемою территорию, раскопать могилу вождя апачей Джеронимо, забрать из неё череп и принести его в орден. Он с честью выполнил это. И сейчас в «Гробнице», на территории Йеля, хранится этот череп; в числе тысяч других он занимает почётное место. А сколько наши продали им черепов из Кунсткамеры в двадцатые! Огромное количество… Невосполнимые потери! И сейчас казахские братья приходят с огромными деньгами – верните, мол, голову Кейки-батыра! Башкиры тоже – просят голову Акай-батыра. Что им ответить? Спросите в Йеле?

– И зачем им столько черепов?

– А нам зачем? – Чирилло вернул прежний взгляд и надел очки. – Вот и приходится нам с тобой восполнять. Но это я к чему, Роман. Был Прескотт Буш, да? Человек начинал с земли – и сенатором стал. А сын его – Президентом США. И внук ещё станет, увидишь. Вот какое посмертие получил человек – в общем деле оно.

Мандарин искренне радовался словам старшего коллеги. Он находил в них не только моральную поддержку, но и некоторую перспективу.

– Ты, конечно, молодец, – продолжил Чирилло, – много ты принёс героев и праведников. Но не было ещё ловца душ.

– Как у Глика… Но к таким захоронениям не подступиться!

– А ведь черепа забирают и у живых. Подумай о этом.

Мандарин начал думать незамедлительно.

– Это не заказ! – Чирилло повеселел и хлопнул Романа по плечу. – Это на твоё усмотрение! Не век же тебе заниматься черепами! О семье пора думать, о продолжении рода, о Мандаринах-сенаторах!

Роман впервые увидел Чирилло добрым. Но тот в момент резко переменился и сумрачно сказал:

– Кружок твой распух – на том и остановись. Проводи работу без энтузиазма. И особо в роли мастера не светись. Рожу красишь – молодец. Больше тайны и загадочности. И помни: биографии меняются – люди нет.

* * *

Провинциальное Братство смерти действительно разрослось, но заслуга Мандарина в том была невелика. Причины крылись в модном поветрии из массмедиа и в повсеместной наркотизации молодёжи, – Святая Русь давала течь. Но в то же время Роман смотрел на неофитов и понимал, что с этими ваньками и машками, привлечёнными поп-культурой и раззадоренными кайфом, серьёзного культа не построишь и тайного заговора не организуешь. О франшизе стоило всё-таки забыть. Всё вылилось в кружок по интересам – а все интересы сводились к участию в чёрной мессе, приобретшей черты пьяной оргии в стильном антураже. Однако и это было ценно для общего дела.

В отличие от политических, Роману не нужно было собирать информацию об участниках и вести строгий учёт их контактов и связей. Главным предназначением его фокус-группы стало участие в полевых испытаниях новых синтетических психоделиков. И результаты потрясали: сочетание деструктивной идеологии, тяжёлой музыки и галлюциногенов влекло за собой коренные изменения в личности. Вещества выдавались мастером смерти в ходе ритуала. От подопытных культистов требовалась малость: подключиться, настроиться и оторваться. По окончании действия наркотика они должны были подробно описывать свои видения и ощущения. Культисты, эти юные блэкари и готессы, разумеется, не подозревали о своём истинном положении – положении белых лабораторных мышей. Они искренне видели в Мандарине и его помощнике Нуждине освободителей их истинной самости.

Ерофей оставался серьёзным. Он избегал оргий и не принимал наркотики. Роман разыграл перед ним посвящение новой ступени; и теперь Ерофей производил тайную запись всего, что происходило во время «сеансов» и «сессий». Данные записи затем переправлялись Романом через куратора в закрытые исследовательские центры. Для каждой социобиологической популяции, в соответствии с местной социокультурной спецификой и особенностями генофонда, подбирались уникальные смеси – –

Вещества получались Мандариным через куратора от Геннадия Ойстраха. О, это был герой своего времени! Слава Ойстраха вышла далеко за пределы родного Мстиславля: его показали по центральному ТВ как отчаянного борца за будущее русского народа. Ойстрах организовал вокруг себя группу неравнодушных горожан, своеобразную дружину, – дружина эта боролась с наркодельцами и содержателями притонов. Выглядело это так: причёсанные и гладковыбритые молодые люди спортивного телосложения врываются в рассадник порока и безысходности, сразу же берут за шкирку барыгу или варщика и грозят тому карами небесными и законом мирским; в то же время они собирают наркоманов в отдельной комнате для проведения профилактической беседы – устыжённые наркоманы клянутся завязать и просят им в этом деле помочь, пусть и насильно; под конец мероприятия приезжает милиция – преступников уводят, притон закрывают. А так это происходило на самом деле: банда Ойстраха вламывается к конкурентам на несанкционированную точку реализации дури; весь наличный кэш и бо́льшая часть готовой продукции изымаются без намёка на расписку и протокол и увозятся на базу дружины; оставшиеся барыги и наркоманы прессуются в ожидании милиции; наконец милиция забирает барыг – и те даже не заикаются о «конфискованных» бабках и товаре, чтобы не накинуть на себя «крупняк»; Ойстрах записывает рекламное видео с обязательным лозунгом «Так победим наркомафию!», которое отправит на местные и федеральные каналы с небольшим довеском грина; оставшиеся наркоманы увозятся в «санаторий» на базе дружины, где их в течении месяца будут «переламывать», то есть избавлять от зависимости за умеренную плату от благодарных родственников. Bingo! Да, этот предприниматель и общественный деятель работал без отходов. Через куратора Ойстрах передавал Мандарину не только вещества, но и устный наказ: не сбывать дурь налево. Роман и не думал его нарушать.

* * *

Но однажды случился эксцесс, после которого исследовательская программа в фокус-группе Мандарина была свёрнута, а само Братство смерти распущенно. А началось всё с того, что куратор передал комплект новых марок – с черепами.

В день летнего солнцеворота стояла невыносимая жара. Роман, как нарочно, решил провести ритуал на природе. Целый день он вёл свою группу в самую что ни на есть глушь. Остановились они наконец на заброшенном перекрёстке, уже поросшем местами травой, – то был край вымерших деревень. Смеркалось. Начали складывать костёр. Ещё в городе мастер смерти велел своим подопечным захватить с собой иконы, так как этого требовал ритуал. Однако ж в домах чёрных культистов иконы не водились, покупать же их – вышло б в копеечку; в итоге повеление исполнил только один юноша. Он протянул мастеру «Споручницу грешных», взятую, видимо, из домашнего иконостаса. «Не количеством возьмём, – подумал мастер, – но качеством. Диалектика!»

Мастер раздал марки, грешники ими закинулись и уселись вокруг костра. Для пущего эффекта он вытащил из ранца «свежий» череп, привезённый Ерофеем с ближнего лагерного кладбища. Мастер вручил его тому самому юноше; и тот, взяв череп, внезапно прокусил себе руку и кровью обильно помазал его. Мастер воодушевился, вставил в магнитофон кассету с «Bathory» и включил песню «Enter the Eternal Fire». Стараниями Ерофея костёр разгорелся; и мастер пустил ▓▓▓▓ по кругу, и каждый одурманенный плевал на неё не кислотой уже, но брызгами огненной лавы. Музыка стихла, ▓▓▓▓ дошла до мастера – и тот вместе с ней подхватил и настроение всего кружка. И тихо сидели остолбеневшие крестьянские правнуки и правнучки, и медленно переводили почерневшие из-за зрачков глаза – с мастера на огонь, с огня на мастера. И разваливались оградки их индивидуальных сознаний, и заполнялись каналы эмоций и чувств пёстрой мутью, подъятой из глубин коллективного бессознательного. И юноша тот зорче других всматривался в огонь, и делал он это сразу двумя головами: стал он с тем покровавленным черепом одним существом, и череп тот оживал в глазах окружающих и весело скалился им. Наконец бросил мастер ▓▓▓▓ в костёр – и задалось пламя тёмно-синими языками, и полетели искры, подхваченные вихрем против часовой. И стал самый центр перекрёстка огневоротом – оттого сделалось мастеру смерти легко, и понёс он сам собой такую речь:

– Глядите в огонь, глядите.

Узрите тьму в свете, узрите.

Огонь есть огонь – там обитель.

Святоши свет белый узрели,

в котором берёт добродетель

начало своё перед веком.

Счастливые духи довольны,

что кроткие души спасают…

Молитвенный шёпот противен!

Огонь есть огонь – там обитель.

Мы, братья и сёстры, узрели

свет чёрный – невидимый многим.

Зловещие тайны в нём скрыты,

и духи, глухие к молитвам,

довольны, когда пропадают

в растлении грешные души…

Чудовищный вопль прекрасен!

Огонь есть огонь – там обитель.

Святоши им даже крестились,

сжигали в нём ведьм. Отомстим же!

Огонь есть огонь – там обитель.

Узрев в свете тьму, победите!

И духов к себе призовите!

Порядок менять под себя…

Роман не верил своим ушам! Миг вдохновения – и его речь обрушила на раскрепощённые умы культистов новое откровение. Каждый всматривался в огонь, каждый ловил в пламени тьму, каждый находил в этой тьме бесконечные миры, раскрываемые отсутствующим временем. Вдруг дико завопил тот самый юноша – вид его был ужасен: на белом лице красно-чёрными пятнами расплылись глаза и рот. Сквозь слёзы, перебиваясь собственными взвизгами, он кричал:

– Грязный! Я – грязный! Грязный, грязный, грязный!

– Прими э-то! – возгласил мастер.

Но юноша не ответил на это. Бросив в костёр череп, он с нечеловеческой скоростью убежал прочь.

В кружке началась истерика – культисты впадали в коллективную эйфорию. Подпрыгивая зайкой с утренника, к мастеру подбежала мелкая девчонка и с трудом произнесла:

– Вруби продиджей, мась…

С этими словами она протянула ему кассету. И он поставил эту дрянь, и начались пляски, перетекшие в оргию, – и в воздухе витало довольное зло. Даже Ерофей поддался той атмосфере – –

Прошло несколько дней. Отчёт и записи готовились уже к отправке, когда Романа настигла весть об акте самосожжения студента на центральной площади. И был скандал, и было расследование, – и сошлись на сложной социально-политической обстановке в стране, ломающей и без того неокрепшие умы. «Остановитесь, люди! Опомнитесь! – молил в эфирах один писатель-светоч, признанный совестью нации. – Что же это делается? Куда мы идём? Это ли та страна, которую нам завещали предки? Пора встать и осмотреться… Простить себе всё и простить за всё всех! Жить надо! Любить надо! Да так, как только мы можем! По-русски…»

Однако кружок Мандарину велели распустить, а самому – уйти на время на дно. Роман так и поступил, оставив из всей обширной паствы лишь три контакта: Ерофея, большую девку Любку и мелкую девчонку Лариску.

Глава IX

Больше двадцати лет Роман Тимурович успешно симулировал психическое здоровье, больше двадцати лет он держал себя в руках, – да так, что сам уверился в собственной адекватности. Крупнейшим его достижением на этом поприще стал здоровый крепкий сон. Но теперь всё пошло прахом: третья ночь без сна будила в Мандарине не только воспоминания о былом, но и старые симптомы – –

Роман Тимурович смотрел в окно кабинета – рассветало; через приоткрытую дверь он услышал, как жена прошла на кухню. И вдруг рутинный шум перебил её громкий «Ой!». Анжела прибежала в кабинет. На её лице читались ужас и отвращение, в её правой руке светился телефон – она протянула его мужу, громко прошептав: «Посмотри какой кошмар!»

НОВОЕ ЖУТКОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ С РЕЛОКАНТАМИ…

Мстиславский депутат, нахапавший народного добра и сваливший из Рашки на Кипр, Анатолий Кабанов исполнил на все отпускные. Тупое тело на неизвестной почве поссорилось с женой и дочерью, после чего зарезало роднулек кухонным ножом – причём насмерть. Сам кабанчик тоже не разочаровал: прикинув своё жалкое положение, незадачливый семьянин вздёрнулся на месте преступления…

Роман Тимурович отдал телефон жене обратно. Это апатичное движение, его безразличное выражение лица и, главное, молчание – заставили Анжелу оставить мужа одного.

«Действительно, кошмар, – про себя размышлял Мандарин. – Как божий день ясно, что Анатолия и его семью убили из-за выведенного кэша. Перемудрил с оффшорами, с кубышечкой личной, потерял нюх, забыл, что не под крышей дома своего… А те каковы… Взяли и списали. И как… Мало того, что обобрали и убили, так ещё и опозорили. Самого задушили напоследок, чтоб помучился. Тхаги… Тоже мне – зять из Индии. Эх, Толя-Толя… Девочек его ножом…»

Вдруг что-то резануло в голове Романа Тимуровича. Он вспомнил, как тридцать два года назад свершилось нечто безумное – именно что! – как он сам замешался в жутком происшествии. Воспоминание было таким явственным, что он словно почувствовал в своей руке рукоять ножа.

– Вот и вспомнил меня! – произнёс кто-то рядом.

Тьма сгустилась, и в кабинете повеяло жаром. Внезапно на стене заиграли блики, как будто кто-то развёл костёр. Роман Тимурович увидел свою тень и в страхе обернулся. Перед ним явилась Лидия, и вид её потрясал: румяная и крепкая стояла она с факелом в правой руке; под огненным светом отливались золотыми волнами её длинные волосы; под тонкой тканью белой рубахи дышало жизнью её полное тело; улыбалась Лидия одними алыми губами, глазами же синими прожигала насквозь. Посмотрел Роман Тимурович на огонь и увидел, что на палке – череп пламенный, и кричать вздумал – да не вышло. Подняла Лидия медленно левую руку, погрозила жениху. Горело его тело и мысли плавились лавою – и проливалась та лава ему на грудь.

– За что зарезал меня, Рома? – тихо спрашивала Лидия. – За что родителей на моих глазах молотком забил? Сказать не можешь? Али выдумать не в силах? Ведь ты и первенца своего погубил. Чай бы внуков теперь в школу водил… Али не люба тебе стала? Не знаешь? Себя ты не знаешь, Рома… Над братом моим убиенным надругался. Вину свою за наши убийства на невинного страдальца свалил… Ты, ты! Мало тот в жизни зла получил, так его ещё судили как зверя лютого – и как собаку бешеную пристрелили. Кабана пожалел ты, Рома. Девочек его… Ах, Рома, добрая же ты душа! А теперь обо мне пожалей, да о родителях моих родненьких; да о кровиночке своей, свет не увидевшей; да об уголовничке том, опущенном; да о студентике том, с ума тобой сведённом. И ещё, мой любимый единственный, не забудь о живом Ерофеюшке, – пожалейте друг друга, болезные. А пока посмотри ты на пламя это, – чей там череп так ровно горит?

В глазах Мандарина всё заполонило огнём, как будто сам он пылал. Его тело забилось в конвульсиях, из груди вырвался крик.

На крик сбежались дети, что нашли отца на полу, обмочившегося и без сознания.

Глава X

За три года Роман прошёл путь от нелюдимого неформала и деятеля городского андерграунда до начинающего предпринимателя, продающего искушённым модной тайной нуворишам настоящий эксклюзив. Он держал магазинчик оккультных принадлежностей, специальной литературы и музыки. Избранным клиентам, особенно налегающим на ориентальные благовония и обертональные мантры, также предлагались услуги народной ведьмы Любавы и загадочной гадалки Лары. Их сверхъестественные успехи и реклама по сарафанному радио обеспечили мандаринской лавочке не только стабильный доход, но и доступ к сознанию качественно-новой аудитории. Иная жена прокурора или любовница крупного бизнесмена, пришедшая за предсказанием или за приворотным заговором, могла дать столько информации о суженом-ряженом и его делах, сколько не дала бы и телефонная прослушка, – ибо осторожен человек в работе, но беспечен в быту и в постели. Любовь и Лариса, подручные Мандарина, строго следовали старинной методичке КГБ – –

Однако куратор не проявлял особого интереса к этому направлению. Роман негодовал и ждал Чирилло; он хотел, чтобы тот поручил ему кураторство над сеткой экстрасенсов хотя бы в пределах Золотого кольца. Мандарин считал, что ему должны – за несостоявшуюся франшизу, за годы упорного труда, за службу богине, за кармическое предначертание, в конце концов. Но «турист» не приехал – Романа самого вызвали в Москву.

Это было ново. В мыслях Мандарина теплилась надежда: он рассчитывал не только на повышение, но и на переезд.

* * *

Чирилло назначил встречу на восьмое августа – местом выбрал смотровую площадку на Воробьёвых горах. Придя с получасовым опозданием, он повёл Романа в ближайшую «стекляшку» – пить пиво.

– Самое лучшее место для конспиративных встреч, – сказал Чирилло, а затем впился в запотевшую кружку с лагерным. Выпив зараз больше половины, он крякнул и продолжил: – Поворотный момент настаёт, Рома. Миллениум! Все разброды и шатания прекращаются. Всё! Никаких свобод американского образца – только родные устои и традиционная духовность. Никакой свободной конкуренции – только старое доброе планирование и управление рисками. Решение принято на самом высоком уровне. И не с бухты-барахты, а на основании многолетних исследований и экспериментов… И выходит так, что все наши программы, в том числе по новым культам, сворачиваются или возвращаются под полный контроль государства. Так что берём курс на легализацию, Рома…

– Какая у меня может быть легализация?

– Да никакая! – Чирилло недовольно цыкнул. – Меняешь профиль… Хотя жалко! Ведь такой опытный профессионал с неоспоримыми достоинствами и заслугами не должен сидеть без дела. Я настаивал на том, чтобы тебя перевели на Украину. Там дан зелёный свет, и там бы очень пригодился именно наш человек… Но Павлов! Он выступил решительно против: мол, Мандарину не место на Украине. Ему из Лондона, конечно, видней… Так что начинаешь на старом месте – с чистого листа!

На секунду Роман расстроился, но только на секунду. Затем он почувствовал радость: он понял вдруг, как тяготился своим поприщем мастера смерти и оккультного дельца. Роман мысленно благодарил Павлова за то вето. Начать с чистого листа в родном Мстиславле – это было настоящей удачей. Глядя на Чирилло, осушающего уже вторую кружку, он думал: «А ведь всё это весёлый карнавал! Дураки на дураках дураками погоняют. И я не хуже других. Все эти богини, черепа, фокус-группы и отчёты, – всё это лишь крупицы в живой мозаике, чьё назначение – развеивать скуку лишь…» Его мысль оборвалась, когда Чирилло с хмурым видом спросил:

– Уж не думаешь ли ты, Рома, что я на полном серьёзе занимался всей этой хренью с черепами? Я, чтоб ты знал, с отличием закончил институт марксизма-ленинизма – и твёрдо знаю, что капиталист при ста процентах прибыли попирает все человеческие законы, а при трёхстах – идёт на любое преступление. И когда нам за дрянь, за прах, за пустоту платят валюту в бешеном количестве – тогда мы и становимся самыми что ни на есть добродетельными капиталистами!

– Так уж за пустоту… Я прилагал усилия, я рисковал перед законом и молвой…

– Мало получал что ли, Рома? Надо, наверное, было тебе один раз получить – но сразу девять грамм…

– Да я не о том… – промолвил Роман, поёжившись. – Но всё-таки ведь что-то есть! Ведь я сам чувствовал вибрации… И неспроста же те люди платили огромные деньги за черепа. Значит – они в это верят, значит – это для них всерьёз…

– Вот о лавэ и поговорим! Магазинчик открыл – это ты молодец. Но надо повышать масштаб, а чтоб его повысить – надо завязать со всякой галиматьёй. В массы надо идти – исполнять государственный заказ на просвещение. Это твоё новое направление.

– А как же моя репутация?

– По факту-то она чиста. Мало чё кто видел и слышал. Бывают же ошибки молодости. Бросьте, как говориться, камень, кто сам без греха. Кхе-кхе. Время всё смывает! И главное, ты же свой человек. Кто на тебя попрёт? Ты послушай, куда я тебя зову…

И Чирилло рассказал про свою хитрую схему: он собирался создать сеть региональных фирм с реальным вроде бы как оборотом, посредством которых можно было бы отмывать грязные деньги. Заоблачные прибыли, ясное дело, должны были возвращаться хозяевам, но у посредника и прокладок, учитывая масштаб потоков, оставался внушительный осадок. Для пользы общего дела – –

* * *

Вернувшись в Мстиславль, Мандарин первым делом сменил имидж и место жительства – в небольшую квартиру в доме образцового содержания въехал интеллигентный жилец без вредных привычек. На магазинчик быстро нашлась покупательница – ею стала ведьма Любава. Деньги на покупку она взяла у жениха, кабановского бандита, решившего в один прекрасный момент легализоваться в бизнесе зазнобы. Гадалка же Лара решила завязать с картами и остаться при старом боссе – он не возражал. Смущало Мандарина в будущей компании лишь место Нуждина, но всё решилось само собой.

Ерофей пропал с радаров. Когда Роман уже открыл первый книжный магазин, к нему пришли люди из милиции. Они вели дело о жестоком убийстве известного шансонье, уроженца Мстиславля, – и оказалось, что главным подозреваемым был Ерофей. Милиция проверяла все его контакты; и следователь очень удивился, когда нашёл среди них такого цивильного персонажа, как торговец книгами. Мандарин сразу же заявил, что Нуждин когда-то выполнял подсобные работы, что после этого ничего общего с ним не имел, не имеет и иметь не собирается. Удовлетворившись этим, милиционеры ушли. Но Роман занервничал: он боялся, что Ерофей проболтается про черепа, про группу и записи, про кладбищенский погром. Однако Нуждин молчал. И только в суде, на последнем слове, он прокричал в телевизионную камеру: «Остаюсь верным богине и тебе, о мастер смерти! Да, смерть!» Это было единственным, что касалось Романа, – но на это никто не обратил внимания: ни он, ни обвинители, ни суд. Нуждин получил свой срок и исчез из жизни Мандарина – как будто и не бывало.

* * *

В самом начале арендодатель, узнав о планах Романа, сказал: «Книжный? Большим успехом будет, если выйдешь в ноль…» О, как же он ошибался. Да, немногочисленные живые покупатели реальных книг приносили выручку, которой едва бы хватило на аренду и уплату налогов; но были ещё и тысячи «мёртвых», что покупали книги, напечатанные лишь в отчётах, – они-то и делали кассу. Обороты росли, и Мандарин открывал всё новые и новые магазины. Филигранная работа бухгалтеров, работавших на несколько регионов, не оставляла налоговикам и грана сомнений. Продажи книг росли вместе с чувством стабильности. И в восторге заходился очередной литературный критик из телевизора: «Россия возвращает себе статус самой читающей страны! И это не пустые слова. Это – вполне конкретные цифры печати и продаж. Уже никого не удивляет, что начинающий писатель выпускает роман стотысячным тиражом – и уже через месяц его шедевр просто не найти в книжных магазинах… Распродан! И печатается новый тираж. И здесь важное отличие от советского времени. Тогда – печатали миллионы экземпляров, которые в массе своей оставались невостребованными, и которые до сих пор гниют в книгохранилищах. Сейчас такой подход немыслим. При свободном спросе-предложении ничего не гниёт!» Роман, слушая это, блаженно улыбался: в реальности им было продано за месяц только семь книг того модного писателя, но по документам – больше тысячи. «Какая прачечная! Какой восторг!»

Шли годы. Случайный читатель декларации о доходах Мандарина мог предположить, что этот феноменально успешный предприниматель, открывший формулу успешной книготорговли, и образ жизни ведёт соответствующий – с виллой, виноградником и тому подобное. Но нет: Роман жил относительно скромно – как верхний средний класс по европейской мерке. Львиная часть его доходов аккуратно переправлялась в инвестиционный фонд «S&S», где пропадала под управлением неведомых финансистов. Сразу же после очередного перевода средств Роман забывал о них, как о страшном сне. На четвёртом десятке он понял, что ему хватает; что с тем, чего хватает, жить в Мстиславле приятно и полезно; что от добра добра не ищут. Он почти перестал читать, он вкусно ел и со вкусом одевался, он путешествовал, он ходил в кино, он встретил Анжелу, – он полюбил жизнь!

Глава XI

Роман Тимурович очнулся в кошмаре. Сон сливался с явью, призраки путались с живыми, и во всём этом буйстве не было ни вкуса, ни ума… Ситуацию спас прибывший Строев, семейный доктор. Обращаясь к Анжеле, он с чувством сказал: «Я всё устрою, ты только не переживай!» Осмотрев Мандарина, Строев заключил: «Психоэмоциональный скачок на фоне нервного истощения. Лучшее лекарство – крепкий долгий сон», – и тут же сделал укол – –

* * *

Роман Тимурович проснулся на своей кровати. В кресле перед ним сидела утомлённая Анжела.

– Что с тобой? – спросил он, приподнявшись на локте.

Она, похожая в этот момент на героиню русской мелодрамы, ответила с надрывом:

– Ещё спрашивает!

Слово за слово, они вместе вспомнили последние дни и сошлись на том, что закончилось всё хорошо. Наконец Мандарин бодро встал на ноги и начал делать гимнастику. Недоверчиво посмотрела на него супруга и спросила:

– Ты точно в порядке?

– Выспался на годы вперёд, сил уйма… и ведь много дел упустил – –

Уже за завтраком на Мандарина свалились новости: произошло нечто экстраординарное, судьбоносное не только для страны, но и для него лично, – начался путч ЧВК "Оркестр".

«Вот всё и образуется! – спонтанно умозаключил Роман Тимурович. – Мятежники! Государственные преступники! Президенту нож в спину сунули… Теперь они или умрут, или понесут заслуженное наказание! И среди них в первых рядах будет Нуждин, этот сатанист и клеветник…»

Мандарин повеселел и загорелся оптимизмом. Едва закончив трапезу, он выскочил из-за стола, наспех попрощался с женой и отправился в город, – чтобы ничего не пропустить. На выходе из «Победы» он столкнулся с консьержем. Мандарин, сам того не замечая, улыбался во все зубы. Опешивший полукретин в белом френче приветствовал его:

– Добрый день, Роман Тимурыч! Слышали новости?

– Конечно! – с лёгкостью невероятной ответил Мандарин. – Победа будет за нами! Бывай!

Консьерж, округлив свои маленькие глаза, проводил его взглядом до самого эскалатора. Наконец он быстро замигал, посмотрел коротко в камеру наблюдения, достал блокнот и на всякий случай записал время.

Роман Тимурович приехал на работу, но нашёл офис закрытым. Он зашёл в магазин, позвал администратора и спросил его, видел ли тот Ларису, и тот ответил, что не видел; ещё он спросил, как идёт торговля, и администратор ответил, что торговля идёт хорошо. Думал о чём ещё с ним поговорить, но тут зазвонил телефон. Номер был незнакомым – Роман Тимурович нехотя ответил:

– Ал-ло…

– Привет, Ром. Это Гена Ойстрах.

– Как неожиданно! – удивился Мандарин. – Привет!

– Ты сейчас в городе?

– Куда ж я денусь…

– Отлично. Я вот тоже никуда не денусь – под домашним арестом я. Слышал?

– Что-то да… – Мандарин деланно выразил озадаченность. – Странно всё это…

– Сижу тут как сыч, так что в гости заезжай. Поговорим…

– Я бы с радостью! Но…

– О Черепе…

Плутовское лицо Романа Тимуровича в момент исказилось гримасой, полной отвращения и ненависти. Администратор нашёл единственно верным скрыться с глаз начальства долой.

– Это куда подъехать?

– Угол Горького и Правды, дом с башней, верхний этаж.

– Скоро буду, – твёрдо закончил разговор Мандарин и молча вышел из магазина.

Этот звонок смутил его чрезвычайно. Пока он ехал, его атаковали мысли: «Ойстрах, фрондёр чёртов, слишком уж токсично с тобой встречаться и болтать… Но раз ты знаешь про Ерошку, значит – знают и другие. И в такой день позвонил! Похоже на провокацию. Что это я?! Какая провокация! Смерть Чирилло и гибель Кабана – такие события и не перетереть… Нужно же всё прояснить – и для себя, и для них».

В глубине души Мандарин не считал Ойстраха токсичным контактом. Уважаемый в регионе человек, один из ведущих правозащитников страны, он давно состоял в зиц-оппозиции к правящему режиму; но с обострением внешнеполитического курса мнимые противоречия между Ойстрахом и властью достигли своего пика – даже дело возбудили. Подобное преследование правозащитника и борца за мир лишь добавляло тому очки, – так полагал Мандарин (и не он один).

Ойстрах вид имел удручающий: небритое опухшее лицо с помутневшим взглядом, растянутая майка и треники с пузырями на коленях, характерный запах перегара и нечистоплотности – всё это резонировало с привычным образом баловня судьбы и любимца женщин. Своей скорбной физиономией он попытался изобразить добродушие и присутствие бодрости духа, но безуспешно. Поздоровавшись, Ойстрах спросил:

– Водочки или вискарика?

– Воздержусь.

– Что ж, – вздохнул Ойстрах. – Есть у меня Иван-чай. Самовар поставил. Пошли!

И они вошли в большую гостиную, стены которой с потолка до пола были завешаны иконами. Роман Тимурович неосознанно перекрестился. Хозяин, увидев это, похлопал гостя по плечу и сказал:

– Всем сердцем рад, старина, твоей вере и правде Христовой, пребывающей в ней.

– Спасибо, – смущённо ответил гость.

– Придёт время, и я все иконы отдам церкви. Всё, что спас своими руками… А ведь это ещё не вся коллекция! Есть ещё и для исторического музея кое-что. Идём!

И Ойстрах подвёл Мандарина к массивной стеклянной витрине, заставленной орденами, медалями, статуэтками, сувенирами и прочими старинными вещицами.

Вот! – громко произнёс Ойстрах. – Вот редчайшая вещь, которая тебя может заинтересовать. Смотри!

Он взял из витрины, с подушечки, кольцо и передал его гостю. То был серебряный перстень, на котором был изображён череп и кости в обрамлении тернового венца.

Роман Тимурович понял куда клонит хозяин гостиной, ему не нравились эти околичности. Но тот продолжал:

– Это личная вещь одной террористки, вошедшей в историю под партийной кличкой «Муся». В пору первой русской революции её группа намеревалась здесь, в Мстиславле, совершить покушение на министра внутренних дел империи и местного генерал-губернатора. Да, хотели хлопнуть двух важных птиц одним ударом, точнее, взрывом… И что самое невероятное, это должен был быть самоубийственный теракт! Ну прям как современные шахиды, мать их… Представляешь, до чего уже тогда техника дошла, до какого уровня обработки сознания и подсознания. Две девчонки, вчерашние курсистки, студентик, купеческий сынок и молодой офицерик – вот тебе и пятёрка самоубийц за идею!

– Я что-то припоминаю, – сказал Роман Тимурович, не отрывая глаз с кольца. – За день до акции их сдал провокатор, их схватили и этапировали в Петропавловскую крепость, где вскорости и повесели…

– В леске за Лахтой. Да уж, история… Это кольцо и последние дневниковые записи Муси в советское время передали в наш филиал музея революции. – Ойстрах осёкся. – А после того, как его фонды списали, они попали на аукцион, а затем – ко мне…

– А где записи? – спросил Мандарин, возвращая кольцо. Он живо заинтересовался данными артефактами.

– Здесь же. – Ойстрах достал из-под подушечки сложенные листы жёлтой бумаги. – Всё, что осталось. Но и это ценно, да? Вот этот кусочек мне показался интересным: «…не дали сделать всего, что я могла и хотела, – убили на пороге храма, у подножия жертвенника…» Какая метафора! Если и жертвовать собою – то в храме… Да?

– Здесь другое… – У Мандарина загорелись глаза. – Главная жертва здесь не бомбисты-самоубийцы. Напротив, Муся здесь жрица, что должна была принести на жертвенник жизни сановников. Её же жизнь – это, так сказать, сладкий довесок. Отсюда и горькие сожаления и чувство вины – если судить по этим записям. Типа: не смогла, зря израсходовала свою жизнь, лишила себя достойного посмертия…

– Господи-помилуй…

– Спаси и сохрани! – Роман Тимурович пришёл в себя. Он твёрдо и убеждённо сказал: – Несчастные люди, одурманенные злою волей нечестивых деятелей. Дорого заплатила Россия за их порочные идеи!

– Дорого! – подтвердил Ойстрах. – Дорого! Но самое дорогое, чем заплатила, так это бессмертными душами своих сыновей и дочерей – этих пылких и пламенных чад, что и сейчас горят в аду… Как же я рад! – Ойстрах внезапно взял Мандарина за плечи. – Как же я рад, что ты вернулся на путь праведный.

– Я давно уже. – Мандарин нисколько не смутился резкому повороту в разговоре. Рассчитывая, что идёт запись, он чётко и ясно произнёс: – Может статься, раньше, чем ты!

– Справедливо! – Ойстрах пригласил гостя присесть. – Кстати, кольцо и записки могу продать…

– Не любитель музейных экспонатов, – сказал Мандарин, принимая чашку чая. – Как тебе, Гена, последние новости?

– Путч? За что боролись – на то и напоролись. Пусть сами разбираются, ▓▓▓▓, ▓▓▓, ▓▓▓▓, ▓▓▓▓▓…

– Про Кабана слышал? – Мандарин вдруг взял тон допроса.

– Ужасная трагедия. Вот что значит – потерять корни.

– Господи-помилуй…

– Спаси и сохрани!

– А про Чирилло?

– Ушёл мастодонт…

– Но ведь незаменимых людей нет? – спросил Роман Тимурович, мимикой своей подсказывая собеседнику: мол, давай говори, кто теперь старшак и всё такое.

– Ну… это старая риторика, – пробубнил Ойстрах, добавляя к себе в чай виски. – Тут лучше говорить не про незаменимость, а про нужность, что ли… Скрипач не нужен, родной!

Ойстрах засмеялся и пригубил из бутылки.

– Это радует! – воодушевился Мандарин.

– Да, но что-то тебя всё-таки беспокоит.

– Вот-вот. Не зря ты начал с черепа…

– По этому поводу я тебе должен, – на слове «должен» Ойстрах поднял вверх указательный палец, – должен передать, как хороший знакомый и просто свой человек, пе-ре-дать: Рома, не ссы!

– Да я и не…

– Знаю… Не должен наш брат во Христе опасаться разных сатанистов и преступников… Эта же тот упырь, что Юрку Фа́ртова пришил…

– Да, помню. Ну ничего! Сейчас обратно на зону поедет! Или даже лучше – сразу в ад…

– Ну… – Ойстрах замотал головой. – Не думаю. Думаю, что ▓▓▓▓ договорятся. Вот увидишь! Так что вернутся Ерохи в общество, и чёрт его знает к чему это приведёт. Но ты не ссы!

– Да что ты заладил! – Роман Тимурович вмиг потерял прежний оптимизм. Раздражённый, памятуя о своём недавнем нервном срыве, он решил говорить с Ойстрахом прямо: – Скажи лучше, Гена, Череп – это реальная угроза, и если да – то почему я должен не ссать?

– Ну как? – искренне удивился Ойстрах. – Нуждин теперь имеет своего рода уважение и почёт, за ним стоит большая сила, сам видишь… Но и ты ведь давно уж человек почтенный, – ведь покаялся, на праведный путь вернулся. И я же тут неспроста сказал, что до-о-лжен был передать тебе заверения. Хотя странно, что ты не получил их напрямую – у своего духовника!

И в этот момент Романа Тимуровича будто пришибло, – не было у него духовника. Ойстрах заметил его растерянность и спросил:

– Как давно ты, Рома, причащался и исповедовался?

Мандарин судорожно соображал, что ответить. Каким же праведником он был? Давным давно купил крестик в ювелирном салоне – по велению духа времени; пару раз ходил на праздничные службы – за компанию; фотографию же ту в соцсети разместил, что говорится, для проформы – из-за анонимных троллей, в личке обзывавших его сатанистом проклятым. Наконец он ответил Ойстраху сокрушённо:

– Совсем от рук отбился. Уж не упомню.

– Плохо, Рома. Плохо! Единственное, что меня спасает, например, так это благое слово нашего пастыря…

– Обязательно схожу в кафедральный собор.

– Есть более эффективное решение вопроса! – Ойстрах поднял указательный палец. – Нужно тебе за благословением идти в Храм Спаса на мощах…

– Впервые слышу о таком! Это в области?

– Нет, это у нас. А не слышал ты о таком, потому что он тайный…

– Только для своих? – спросил Мандарин, прищурившись.

– Угу, – подмигнул Ойстрах.

– Ах вот оно что… – Роман Тимурович с пониманием покачал головой: он возвращался в привычную систему координат. Ему приходилось много раз слышать о новомодных братствах влиятельных прихожан. На слуху были тифонские братья, имеющие определённое отношение к топливно-энергетическому комплексу, и братья радеевские, в чьём поле деятельности пребывал комплекс военно-промышленный. Мандарин никогда не стремился попасть в эти условно закрытые общества, – но ситуация складывалась так, что пренебречь приглашением было нельзя.

– Через две недели будь готов! – Ойстрах старался говорить твёрдо и чётко. – Попостись, грехи выпиши, Евангелие почитай…

– Я читал!

– Утром, часов в шесть, за тобой заедут и привезут на место. Господи-помилуй…

– Спаси и сохрани!

Старые знакомые распрощались. Стояла тихая погода, улицы были безлюдны, и Роман Тимурович решил прогуляться – сделать, так сказать, кружочек по старым знакомым переулкам.

Глава XII

– Эй, Ма́ндарин! – гремел в сумраке грозный голос. – Мандарин! Оглох что ли, болван?! Стой же! Кому говорю!..

Мандарин и не думал останавливаться. Он ускорил шаг: ещё много-мало тридцать сажень и он надёжно укроется за воротами горбатовского дома. За ним шли по-пятам младшие Шелапутины – два брата-отрока Викентия Парфёновича, последнего брака его дражайшего батюшки чада, Караморихи сыновья…

– А-ну стой, мерзавец! – грянул баском второй голос.

Мандарин услышал ускоряющийся топот и ринулся со всех ног. Мгновение – и он вбежал во внутренний двор княжеского дома.

Никишка и Филимошка не посмели переступить ворот: не было у них ни приглашения, ни смелости для того, чтобы войти без него, – а было у них лишь острое желание: в пику брату своему, Викентию Парфёновичу, предупредить Мандарина о готовящемся безобразии. «Вот ублюдок… делай теперь людям добро», – пробурчал Никишка, Филимошка же пожал на это плечами и увлёк братца в синематограф – –

Мандарин с разбегу оказался в компании двух господ, одетых несколько старомодно, но не без шика. Одного он знал – то был граф Лёв Игнатьевич Боров, разорившийся помещик из соседней губернии и бывший депутат Государственной думы. Человеком он был статным и моложавым. Другой – голубоглазый блондин с правильными чертами лица – был Мандарину незнаком. Граф Боров прищурился, оглядел Мандарина и добродушно произнёс:

– А… Модест Романыч! Сколь быстры ваши ноги! Боялись опоздать?

– Что вы, Ваше Сиятельство…

– Попрошу без этих архаизмов! – Боров с выражением неловкости оглянулся на спутника.

– Конечно, Лёв Игнатич! – Мандарин повинно потряс головой. – Да я что бежал-то? Опять чуть не подловили разбойники эти – младшие Шелапутины, чертята истые! Викентию Парфёнычу всенепременно доложу, что сил уж нет! Да он и сам не рад, конечно, – от этого подлого семени…

– Помилуйте, Модест Романыч! – удивился Лёв Игнатьевич. – Они же его братья единокровные, стало быть…

– Я про семя Караморихи, что в ней сеянно-пересеянно!

В разговор решил вступить блондин:

– У женщин не семя, а яйцо.

– Чего? – усмехнулся Мандарин.

– Зачаточная клетка так называется.

Лёв Игнатьевич опомнился и, указывая на блондина, представил его:

– Это брат Никола из Клязьмы. Он, некоторым образом, специалист по данной части… – Указывая в сторону Мандарина, Боров представил его Николе: – А это брат Модест, старожил сей древней обители… – И незаметно для Мандарина подал спутнику знак: мол, перед нами дурак.

Новые знакомцы пожали друг другу руки.

– Не знаю, какие у вас там в Клязьме бабы с яйцами! – сострил Мандарин. – А что?! А может у Караморихи ещё и вырастут. Но вот от семени её…

– Будет вам об этом, Модест Романыч! – Борову уже не терпелось войти в дом, так как на дворе стояла промозглая осень.

Как будто услышав его мысли, дверь отворил старый Гераська, камердинер князя.

– Господам поклон глубокай! – затрещал старик, пропуская гостей в прихожую. – Видеть в здравии вас рад…

– Доложи барину, дурак! – нетерпеливо ответствовал Мандарин. Ему был неприятен и сам Гераська, и его манера говорить белым хореем. Когда слуга с верхней одеждой гостей скрылся из виду, Модест Романович, словно сам себе, сказал: – И чего князь терпит эту сволочь?..

– Сюда! – послышался громоподобный голос из гостиной. И гости последовали на него.

В гостиной в одиночестве пребывал Викентий Шелапутин, купец первой гильдии и крупнейший меценат губернии. Развалившись на софе, был он похмелен и хмур.

– Здравствуйте, Викентий Парфёныч! – Мандарин состроил угодливую мину. – Как рад вас видеть здесь в этот день, как рад!

Шелапутин посмотрел на Мандарина так, как будто увидел его в первый раз. Вскинув брови, он медленно улыбнулся и затем с раскатом – так, что стёкла в рамах затряслись, – засмеялся.

– Рад! – перекрикивал собственный смех Викентий Парфёнович. – Рад! И я рад! Айда поцелую!

Мандарин подхватил смех Шелапутина и бросился к нему, как дворняга к доброму повару. Боров и Никола было смутились, но в этот миг в гостиную с парадной лестницы спустился князь Горбатов.

– Ваше… – запнулся Мандарин. – Николай Ильич! Ну вот все и в сборе!

– Приветствую вас, господа, – голос Горбатова был ровен и чёток, и вид его не выказывал ни малейшей эмоции. – Схождение двух пиков Таурид произойдёт через час. В обсерватории всё готово. Шестым участником нашего сегодняшнего симпозиума будет наш брат из Японии – господин Сёку. Прошу любить и жаловать.

Гости оглянулись и с удивлением обнаружили около себя маленького смуглого человечка с тросточкой.

– Из воздуха что ли он нарисовался – –

* * *

Князья Горбатовы, по семейной легенде, вели свой род от римского императора Каракаллы; официально же, по «Бархатной книге» 1687 года, они происходили из литовских Рюриковичей, получивших земли под Мстиславлем «в отчину» от великого князя Василия Ивановича ещё в начале XVI века. Недоброжелатели, однако, утверждали, что Горбатовы происходили от Хорбэйта, заморского негоцианта петровских времён, осевшего с капиталом в русской глубинке и давшего там обильное потомство, – и говорили ещё, что это самое потомство дорого заплатило просветителю и издателю Новикову за внесение «задним числом» княжеского рода Горбатовых в первое печатное издание «Бархатной книги» 1787 года (также ходили слухи, что все более ранние рукописные списки «Бархатной книги» были подменены выправленными по новиковскому образцу копиями, а оригиналы утрачены).

Так или иначе, но мстиславские помещики – князья Горбатовы – уже в XIX веке были частью петербургского высшего света. Жизнь же при дворе была дорогой: моды сменялись быстрее, чем собирался оброк, а выработки сезонной барщины едва хватало на гамбсову мебель. Души закладывались в ломбард, лесные угодья продавались соседям – –

К XX веку князья Горбатовы лишились почти всей своей мстиславской «вотчины», за исключением большого господского дома в губернском городе. В нём поселился нелюдимый Николай Ильич – величайшая загадка русской жизни, постоянный адресат спиритов Петербурга и духовидцев Москвы, корреспондент ключевых мэтров Парижа и мастеров ключей Лондона, человек чёрной тайны, за посвящением в которую к нему готовы были ехать за тридевять земель…

* * *

Модест Романович вернулся в Мстиславль за инструкциями для будущих заводил Учредительного собрания, выборы в которое должны были состоятся меньше чем через три недели. Именно так ему объяснил в Петрограде его миссию Дмитрий Гаврилович Горбатов, кузен Николая Ильича, офицер генерального штаба. Мандарин не мог поставить под сомнение ничего из того, что говорили ему Горбатовы; хотя он давно бы мог понять, что мстиславская глубинка, их малая родина, – это не место для принятия и переадресации оперативных решений, что это, скорее, место их мистического сопровождения. Но в том-то и дело, что он не мог понимать таких вещей! И сейчас, придя на «симпозиум» в старый княжеский дом, он рассчитывал на участие в старой доброй «агаппе», то есть в попойке с добрыми господами, избравшими его – крестьянского сына и родню Гераськи – в члены своего круга, сделавшими его – плута и недоумка – своим доверенным лицом – –

Мандарин, пока не началось бурное возлияние, захотел покончить с делами.

– Успееться, – безразлично заметил Горбатов. Он подал знак Гераське, чтобы тот подавал его особенный аперитив.

Вкус напитка показался Мандарину чрезвычайно странным. Но пить в этом доме было принято до дна, и он прикончил кубок в три глотка. Крякнув, Мандарин поймал на себе пристальный взгляд всех присутствующих. Горбатов, смотревший на своего гостя не моргая, спросил:

– Как на вкус микстура, драгоценный вы наш?

– Как будто шпалу облизал, – сам собой ответил Мандарин.

– Примечательно, – прошептал Горбатов. Затем, обращаясь к остальным, он сказал: – Господа, теперь мы можем начинать!

И он повёл гостей за собой. Шествие заключал Мандарин. Он будто бы не шёл, а плыл по течению. Лестница, коридоры, двери – всё принимало будто бы округлый вид. Лишь в центре маячила чёрная точка – казалось, что мушку наводят на цель. Только цели никакой не было, как и не было в голове Модеста Романовича мыслей (испарились). Он шёл за всеми – так было нужно. Шли они долго, и до него наконец дошло понимание: они не идут, а стоят на месте, само же место идёт мимо них! Пространство движется, дышит, сворачивается и разворачивается. Раздавался голос Горбатова. И Модест Романович ловил не слова уже, а звуки, начисто лишённые значения, но при этом исполненные потаённого смысла. С каждой новым звуком для Мандарина отворялись невидимые двери…

– Пёсий сын, войди в придел, где находит ночь предел! – возгласил внятно Горбатов. И Мандарин, понимая, что обращение адресовано ему, обнаружил себя в зале, пол которого ребрился чёрно-белыми зигзагами, а потолок сквозил звёздным небом; стены же помещения будто бы покрывались зыбкой дымкой, делающей его одновременно и просторным и тесным.

– Приготовь же свой конец, разбуди родной п**дец! – вновь возгласил Горбатов. И Мандарин явственно увидел, что чёрная мушка разрастается и превращается в красную звезду, в мягкое пушистое ложе, на котором, повторяя расположение лучей, разлеглась прекрасная дама, чья лакомая нагота и чей томный взор, возбуждали самое что ни на есть животное желание.

– Х** живее суй в п**ду! Смерти дарим мы звезду! – возгласил опять Горбатов. И Мандарин – –

Нет, увольте. Вы могли бы уже решить, что я увожу свой трэш-триллер в сторону пошлой порнографии: мол, Рой идёт по проторенной великими современниками дорожке, – но это будет лишь полуправда. Описывать то, что произошло на самом деле, пусть и используя иносказания и уменьшая масштаб трагедии народов до комедии положений, – дело невероятно щепетильное. Мандарины – предок и потомок – абсолютно реальны, – и в этом сила русской литературоцентричной жизни, в которой персонажи и персоны перманентно смешиваются в ходе безумного карнавала; и эти самые Мандарины являются героями с безграничной ответственностью, под букву которой можно подвести ни одну случайную мысль, столь нередкую в наше населённое время. Долг же литератора состоит в том, чтобы рассказать историю интересно, но при этом осторожно: не задевая тонких материй, на которые крепятся английскими булавками декорации известного нам мира. Итак, что же происходило в ночь на седьмое ноября 1917 года (по н.с.) в доме Горбатова? Об этом много позже написал брат Никола – –

Глава XIII

Роман Тимурович не появлялся пятый день, исчезла и Лариса, продавцы (два разносменных студента) и те взяли отгулы; и куда-то подевались покупатели – за четыре дня я открывал кассу всего-то пару раз. Выходило так, что людям резко стало не до книг.

И вот, когда я уже собирался погрузиться в чужой роман, в «Мир книги» вошли они. Светлану Львовну Чудакову я узнал сразу, – ещё в середине нулевых, во время учёбы в Горьковском педуниверситете, я смог побывать на её открытом семинаре по Стругацким. Мальчика-дошкольника я видел впервые. На моё «здравствуйте! чем помочь?» Светлана Львовна никак не отреагировала – она со всем вниманием ушла в книги. Но вот мальчуган в матроске… Здесь я впервые за всё повествование попробую нарисовать портрет одного из героев. Если с внешностью Мандарина или Нуждина всё понятно – полный произвол воображения читателя, – то с ребёнком этим всё гораздо сложней.

У мальчика была большая голова, несоразмерная с остальным тельцем. Он слегка покачивался на тонких рахитных ножках из стороны в сторону – так, будто бы стоял не на земле, а на палубе корабля при трёхбалльном волнении. Его лицо не выражало и грана беспокойства: огромные неподвижные голубые глаза, прикрытые на треть верхними веками и подчёркнутые склерой (японцы называют такие глаза – «санпаку ган»), придавали его взгляду шарм бывалого знатока древнеегипетской мудрости; слишком крупный для ребёнка нос – настолько, что своим кончиком он прикрывал шрам от сшитой заячьей губы, – больше напоминал клюв хищной птицы; тонкогубый рот был сомкнут в улыбку Джоконды – в улыбку, что сама по себе есть известная величина в уравнении Святого-Злодея.

Вдруг он произнёс:

– Я люблю апельсины и всё…

– …что случайно рифмуется, – ответил я.

Всё прояснилось: передо мной игрок, а это значит, что я потерял полный контроль над историей.

* * *

Приезд Светланы Львовны, матери Анжелы, стал сюрпризом. Ранее, узнав о скором визите тёщи, Роман Тимурович спросил жену – не призвала ли она её из-за недавнего его умопомрачения? Анжела уверила мужа, что ничего матери не говорила и ни о чём не просила, что и сама она от этого приезда пребывает в растерянности.

И это понятно, – профессор Чудакова, доктор историко-филологических наук, невзирая на пенсионные свои годы, человеком была крайне занятым: преподавание в нескольких вузах Горького, постоянные научные конференции и конгрессы в регионах и ближнем зарубежье, публикации за публикациями, комментарии и интервью, – где уж там найти время на личную жизнь и семью. И не сказать, что Мандарины переживали из-за редких созвонов и ещё более редких встреч с ней, – в конце концов, Анжела дочерью была приёмной. Но, разумеется, Роман Тимурович ценил статусность тёщи – и был готов ей даже угождать.

– Добро пожаловать, Светлана Львовна! – радушно приветствовал он гостью. Увидев её маленького спутника, он немало удивился. – Да вы ещё и не одни!

– Это мой Володенька…

Анжела и дети, сдержанно обменявшись с «мамулей» и «бабулей» приветствиями и приличествующими моменту соприкосновениями, принялись рассматривать Володеньку. Тот лишь мерно покачивался, скромно улыбался и не отрывал глаз от Романа Тимуровича.

– Но мама, – заговорила наконец Анжела, увлекая всех в гостиную, – как так вообще?

– Да вот… такой сюрприз. Уж сама не думала, что на старости лет снова стану матерью. Но – такова судьба.

Светлана Львовна осмотрелась и подошла к панорамному окну. И тут Роман Тимурович поспешил познакомить тёщу с одной из главных «фишек» этого дома – он лёгким движением сдвинул одну из створок в сторону и радостно сказал:

– Прошу на террасу!

– Будет время ещё, – ответила ему Светлана Львовна тоном, специально предназначенным ей для «мещанской сволочи», и, обернувшись, обратилась к дочери: – Что же ты не спрашиваешь меня о цели моего приезда?

– Как? – замешкалась Анжела. – Разве не просто так?

– Просто так, не просто так… Что в мире-то творится… А? Но и не поэтому… – цедила Светлана Львовна, вышагивая по кругу в центре комнаты и рассматривая ковёр. Наконец она остановилась, подняла голову, скосив глаза на Романа Тимуровича, и отчеканила слово за словом: – Я приехала на похороны.

* * *

В эти дни Роман Тимурович не переставал удивляться. Оказалось, что его тёща приходилась покойному Кабанову двоюродной сестрой. Даже Анжела ничего об этом не знала. «Семейство Чудаковых оправдывает свою фамилию», – заключил Мандарин.

Он знать не смел, что та же Светлана Львовна была «боевой» подругой молодости Чирилло; а ещё – научным руководителем Павлова; и, наконец, – последним живым потомком княжеского рода Горбатовых. Да, она приехала на свою вотчину! – после Иоаннова дня, после предшествовавших ему смертей близких мужчин, она приехала к этому недалёкому, про которого знала больше, чем он сам мог про себя понимать: например, как Павлов, используя их совместные наработки в нейролингвистическом программировании, закодировал Мандарина на ритуальные убийства. Павлов даже сумел приурочить ту бойню к празднику в Балморал. «Ты просто ювелир, Петруша!» – вырвалось тогда, в 91-ом, у Светланы Львовны. А данную технику – кодирование через перевод, обеспечивающий более широкий охват нейронных связей, – взяли потом на вооружение музыкальные продюссеры из Швеции: выпуская незамысловатые хиты на simple english, которые мог понять любой постсоветский хорошист, они внедряли в неокрепшие умы перверсивные паттерны, основанные на архетипах и – –

Обсуждать обстоятельства смерти Кабанова никто, конечно, не стал. И только в день похорон (три урны с прахом привезли аккурат в ночь путча), что должны были пройти в узком семейной кругу (в том числе из-за скандального контекста), Светлана Львовна бросила перед уходом странную реплику: «Правда всегда пахнет могилой».

* * *

Володеньку, было, поручили Рите и Роме, но после первой же прогулки в саду брат и сестра как один заявили, что «лунатика» этого они ненавидят и общаться с ним не желают. Причины неприязни добиться не получилось. Так и обосновался Володенька в кабинете: его привлекли туда шахматы на журнальном столике. Мальчик был так тих и неприметен, что Роман Тимурович и вовсе про него забыл, целиком уйдя в новостную повестку.

Ему казалось, что он попал в параллельную вселенную, в ту ветку времени, чьё содержание больше похоже на произведение в жанре альтернативной истории, чем на реальную жизнь. Удивляли и сами события, и их развитие, – чтобы лишний раз удостовериться в том, что он не сошёл с ума, и что, скорее, мир перевернулся, Мандарин отмотал новости на несколько дней – в свою допроблемную пору.

Итак, сценарий поражает динамикой и драматизмом. ЧВК «Оркестр», частная армия бывших зэков, возглавляемая авторитетным предпринимателем из числа бывалых пацанов, вопреки государству в лице армии «кузьмичей, которыми командуют п****ы», героически берёт «фортецю», ключевую твердыню врага. Многомиллионные телеграм-каналы ликуют, в постах и в обсуждениях к ним утверждается общественное мнение: весь фронт держится на «Оркестре», они – это новые преображенцы и семёновцы, гвардия, тот костяк, из которого вырастут новые вооружённые силы. Вслед за триумфом ЧВК в моду возвращаются кепки, а мэры и губернаторы вспоминают свою юность и ищут старых знакомых среди новых героев. И только единицы из числа экспертов и комментаторов идут против единодушия в сети: дескать, героизма среди солдат и офицеров из армии не меньше, а даже больше, – просто его, в отличие от провалов, не так активно освещают; и, серьёзно говоря, «фортеця» рискует стать «ахиллесовой пятой» в нашей обороне – в том случае, если основной удар «контрнаступа» противника придётся не на укреплённый нашими силами юг, а в точку разрушенной твердыни. Эти редкие голоса зашикиваются, все несогласные с господствующим среди телеграм-патриотов нарративом обвиняются в продажности и тупости. Вождь освобождённых пацанов повышает градус ненависти к негодным чинам, говорит о повальном предательстве и заявляет о выводе подконтрольных ему формирований с линии боевого соприкосновения в тыл…

Здесь Мандарин вспомнил, что примерно на этом месте, несколько дней тому назад, его стал одолевать недуг, – именно тогда ему стало не до новостей. Он посмотрел на Володеньку – мальчик преследовал короля за пределами доски трёмя пешками и конём. «Аутист», – заключил Роман Тимурович и вернулся к новостям.

Вопреки ожиданиям Генерального штаба, враг бросает все силы, в том числе резервные, на тот самый новоприобретённый участок фронта, в единственный разрыв на нашей оборонительной линии. Подкреплённые свежей бронетехникой, поступившей от атлантистов, поддержанные авиацией, лишь маскирующейся под «самостийную», и направляемые данными от транснациональной спутниковой группировки, силы противника прорывают фронт в самом чувствительном месте, заходя глубоко в тыл. Основные наши силы, ждущие удара на южном управлении, скованы собственными преградами, а их командование – дезорганизовано…

Мандарин, если бы он когда-нибудь курил, а потом бросил, обязательно бы снова потянулся за сигаретой, – после чтения таких-то новостей. Он посмотрел на Володеньку – преследование короля продолжилось за пределами столика, на полу, в нём участвовали конь и отстающая пешка. Роман Тимурович вернулся к новостям.

Телеграм-патриоты заходятся в ненависти: типа, вождь был прав! Типа, стоило «Оркестру» уйти с позиций – и всё повалилось. Типа, идиоты приняли врага за ещё больших идиотов, которые, типа, пойдут в наступление через минные поля на открытой местности – в степи! Вождь объявляет о начале пацанской революции и объявляет поход на Москву – «Если в Москву не войдём мы – то в неё войдёт хохол!» Заместитель генерального прокурора поверх шефа делает заявление, что «точная правовая оценка действиям народного ополчения (!) за пределами зоны военных действий будет дана после заседания расширенной коллегии органов правопорядка под руководством Президента после выходных…» Федеральные телеканалы транслируют поход в прямом эфире, в телеграме сообщают о бегстве некоторых членов правительства и руководителей нефтегазовых корпораций из страны, на площадях главных городов страны ликует глубинный народ – «Кричали "гойду" пацаны! И в воздух кепочки бросали…» Полиция ни во что не вмешивается…

Мандарин дошёл до того момента, с которого, в вечер путча, у него чуть снова не пошла голова кругом.

Президент в военной форме встречает вождя революции, – съёмка в затемнённой помещении, без звука, – они обнимаются, их лица выражают моральное удовлетворение, – новые кадры из более светлого зала, также без звука, – Президент и вождь участвуют в той самой коллегии, среди руководителей силового блока новые лица, – общий план, появляется звук, знакомый с детства многим солдатам голос произносит: «…налицо неприкрытая агрессия со стороны блока НАТО [срезка] следуя букве оборонительной доктрины, утверждённой [срезка] приказываю по скоплениям живой силы и техники противника, а так же по объектам критической инфраструктуры, применить тактическое ядерное оружие [срезка] тем самым показав нашу решительность в достижении долговечного мира…»

Немыслимое случилось.

По столу мягко ступал белый король, его преследовал редкими наскоками одинокий белый конь. Наконец Володенька резким движением срубил конём короля и тут же обратил лучистые глаза к Мандарину. Мальчик-аутист широко улыбался, впервые обнажив чёрные молочные зубы; он гнилостно, с переливающейся через губу слюной, произнёс пароль:

– Апельсинчики как мёд!